Кэтрин Фишер 
Тайна подземного королевства

«Фишер К. Тайна подземного королевства»: Эгмонт; М.; 2007
ISBN 978-5-9539-2194-7
Аннотация

Кэтрин Фишер, автор трилогии «Оракул-Архон-Скарабей», ставшей бестселлером во многих странах мира, возвращается к читателю с новым захватывающим романом в жанре фэнтези. 
Роберт, главный герой «Тайны подземного королевства», благодаря встрече с загадочным друидом попадает в страну наших фантазий, где, пребывая между сном и явью, уже находится его младшая сестра. Преодолевая огромное количество препятствий, ловушек и опасностей, Роберт пытается найти ключ к спасению девочки.

Кэтрин Фишер
Тайна подземного королевства

Рожденный из Котла

B. БЕЙТНЕ — БЕРЕЗА

«Ешь, — то и дело повторяет он. — Ешь». Но я не слушаюсь. А вдруг я съем что-нибудь — и застряну здесь навсегда? Тем более что я даже не проголодалась. Если я кричу на него, он оставляет меня в покое; ему это не нравится. 
За дверью комнаты простираются бесконечные коридоры. Я ходила по ним — они тянутся на много миль. Так мне показалось. И все они одинаковые — вымощенные камнем, затянутые паутиной. Пустые. В здании слышатся звуки, раздается далекое эхо, но я не знаю, что это такое. Иногда я подхожу к окну, соскребаю грязь с маленьких стеклянных створок в свинцовых рамах и выглядываю. Видно плохо, но небо здесь всегда мрачное, пасмурное. Не делается ни темнее, ни светлее. Однако на небе видны звезды, мириады звезд. Слабые, тусклые, они складываются в незнакомые созвездия. 
Но больше всего меня пугают деревья. 
Они здесь повсюду. Сплетают зеленые ветви, карабкаются по стенам, стучатся в окно. 
Как будто просятся войти. 

Трепещут дубы, холодеет вода в ручье.
Счастлив, кто в эту пору видит любимых своих.
Книга Талиесина

Дерево ветвилось, как мозг. Оно было точь-в-точь таким же, как на рисунке в учебнике биологии: спутанный клубок нейронов, дендритов, синапсов. Такое же дерево скрывалось у нею внутри, приводило в движение его глаза, пальцы. Сложная конструкция. Тонкая и хрупкая.
Он склонился над страницей и увидел на плотном листе белой бумаги свою тень — она была темно-синяя, ультрамариновая. Боковой гранью грифеля затемнил нижнюю сторону сука, ощущая, как мягкий графит с шорохом скользит по зернистой бумаге. Быстрыми черточками наметил несколько трещин, заштриховал крест-накрест темное дупло в стволе, растер пятнышки лишайника, радуясь умению, скрытому в руках, чувствуя, как в процессе рисования он сливается с деревом воедино.
На бумагу упала капля дождя.
Роберт поднял глаза. Сосредоточенность лопнула, как нитка.
С севера наползали тяжелые черные тучи. Их передний край уже окутывал пологие меловые холмы; Роберт увидел в нем серую кляксу, скрывающую от глаз невысокий горб Мельничного холма и курганы на его склонах.
— Дождь пошел, — сказал он.
Из высокой травы доносились приглушенные звуки музыки.
— Дэн! Мы промокнем!
Тонкая рука извлекала из воображаемой гитары неслышные аккорды.
Роберт огляделся. Неподалеку росли кусты боярышника. Укрыться от дождя можно было только под ними, больше негде. Белая меловая полоска Риджуэйской дороги убегала в обе стороны по обнаженному гребню невысокой гряды. Внизу на много акров колыхались ячменные поля.
Он толкнул ногой Дэниела, лежащего в траве. Тот недовольно привстал.
— Ты чего?
Он сказал это слишком громко, из-за наушников он не слышал своего голоса. Роберт протянул руку и убавил звук.
— Пошли. Есть хочется. Собирайся.
— Прямо посреди самой лучшей песни. — Дэн выключил дисковый плеер и потер онемевшие уши. — И где же твой шедевр?
— Скоро увидишь. Пошли.
— Домой?
— Нет. В Эйвбери.
В эти дни ему не хотелось возвращаться домой. Сегодня вторник, там наверняка будет Мария, а он ее терпеть не мог. Его раздражал ее веселый итальянский стрекот, наполняющий мрачные комнаты. Обойтись без нее они не могли, но он старался пореже появляться дома, когда она была там. Он убрал альбом в рюкзак и плотно закрыл коробку с карандашами.
В высокой траве лежали велосипеды, брошенные друг на друга. Дэн вытащил нижний.
— Еще максимум три урока. И тогда — всё, больше никаких велосипедов.
Роберт усмехнулся. Дэнни уже трижды пытался сдать экзамен на водительские права. Его матушка грозилась, что не станет больше платить за уроки, если он опять провалится, а если все-таки сдаст — она клялась, что не подпустит его к своей машине. Так что в любом случае его заявление казалось слишком оптимистичным.
Дождь накрапывал всё сильнее.
— На Грин-стрит? — спросил Роберт.
— Слишком далеко. Давай лучше на тропу под курганами. А по ней — до дорожки между живыми изгородями.
И прибавил скорость, скрылся вдали, надев наушники и оглушив себя тяжелым металлом. Роберт, потрясенный, глядел ему вслед. Дэн уже забыл. Несчастье произошло три месяца назад, и с тех пор они ни разу не ходили по той тропе.
А может, и не забыл, может, поступил так нарочно. Рано или поздно Роберту всё равно придется снова прийти на то место, и лучше сделать это сейчас, не раздумывая. Он сел на велосипед и, понурив голову, налег на педали.
В полях колыхались маки, красные брызги, словно сошедшие с картин Моне. Те, что росли в траве вдоль тропы, были белые как мел, припудренные пылью из-под колес бесчисленных велосипедов и туристских башмаков. Теперь между ними в пыль падали тяжелые дождевые капли. А в полях колыхались золотистые колосья — предгрозовые порывы ветра потревожили их покой.
Риджуэйская дорога была сплошь изрезана окаменевшими колеями и рытвинами. Велосипеды подпрыгивали и кренились на колдобинах. На дороге, кроме них, больше никого не было; подняв голову, Роберт увидел, что автостоянка на Овертон-Хилл пуста, а под ней на шоссе А4 с ревом проносились грузовики, направлявшиеся к Силбери. На их ветровых стеклах тускло сверкали зловещие отблески надвигающейся бури. Казалось, вся широкая равнина съежилась под порывами беспощадного ветра. Велосипеды свернули на ячменное поле и, погромыхивая, покатились вниз, к курганам. Роберт вдохнул стремительно холодеющий воздух, в котором смешались сладкие запахи летних трав и кисловатый подсохшего конского навоза.
Дэн намного обогнал его. Тропинка уходила вниз между трех курганов, увенчанных темными рощицами буковых деревьев. Он проехал под ними, под круглыми насыпями погребальных холмов; одна сторона кургана была вытерта добела — там ребятишки привязали веревку и, катаясь на ней, скребли ногами по меловой земле. Теперь он ехал прямо против ветра, дождевые капли обжигали лицо; он опустил голову, удивляясь, как резко может меняться погода в этих местах. Дождь уже лил как из ведра, каждая капля была тверда, как дробинка. Футболка спереди промокла насквозь.
Дэн без устали крутил педали. Он терпеть не мог мокнуть под дождем и, не обращая внимания на ухабистую дорогу, на полной скорости закладывал головокружительные повороты. Роберт ехал осторожнее. Рюкзак с пухлым альбомом, битком набитый баночками с красками и коробкой с пастелью, прыгал за плечами и бил по спине; он мчался наперерез через холмы, и некуда было укрыться от косого дождя, пока на пути не появится буйная живая изгородь, тянущаяся вдоль дороги вплоть до Фолкнерова Круга.
Поворот оказался слишком крутым, из-под заднего колеса взметнулись меловые брызги. Наскочив на камень, велосипед занесло. Роберт потерял равновесие, ощутив тот кошмарный момент, когда уже невозможно выровнять руль, опустил ногу, но велосипед ушел из-под него, и он во весь рост растянулся на земле.
— Черт возьми!
Он кое-как поднялся, в сердцах пнул велосипед, посмотрел на руки. От меловых камушков на коже остались вмятинки. Одна ладонь была ободрана; на ссадине выступили алые капельки крови.
Роберт раздул щеки и посмотрел вдаль на тропу. Дэн, наверно, уже доехал до дороги. Он торопливо присел на корточки, стал собирать рассыпанные палочки пастели, вывалившиеся из коробки. Он пользовался мягкой жирной пастелью, она легко крошилась. Попробуй теперь найди ее в высокой мокрой траве! Он с трудом отыскивал палочки, одну за другой укладывал их обратно: желтая охра, жженая сиена, зеленая марена, все краски пейзажа, на которые он по субботам в Марлборо тратил чуть ли не всё свое жалованье. Многие были почти истрачены, их бумажные трубочки были наполовину пусты. Пропал только коричневый вандейк; он долго искал его и, обнаружив раздавленные каблуком обломки, в сердцах выругался.
Мимо проскакала лошадь.
Он в испуге обернулся. Лошадь, белая, на удивление неслышно приблизилась по тропе и поскакала дальше. Наездница низко пригнулась, чтобы не запутаться в густых ветвях березы и боярышника, нависающих над тропой. Лошадь казалась огромной. Всадница была одета в красное, светлые прямые волосы коротко подстрижены. Как у Хлои.
Он тотчас же отвел глаза. Воспоминание причинило боль. Роберт собрал запыленные осколки коричневого вандейка, сложил их в коробку, убрал в рюкзак и закинул его за плечи. Потом поднял велосипед.
Очертания лошади трепетали в воздухе. То ли жаркое послеполуденное марево, то ли крупные капли дождя, разгулявшегося не на шутку, — что-то наполняло воздух загадочным сиянием, призрачными всполохами, и лошадь входила прямо в эту мерцающую пелену.
Роберт застыл на месте. Потом сел на велосипед и припустил вслед за видением.
Оно уже почти исчезло. Колеса велосипеда подскакивали на ухабах, но он никак не мог догнать лошадь. Она то и дело скрывалась из виду — то за кустами, то за поворотом дороги. Встревоженный, подхлестываемый неизъяснимым страхом, он мчался за ней, продираясь сквозь листву, и черные резиновые рукоятки велосипеда липли к пальцам. День стоял тихий, топот постепенно угас вдалеке. Внезапно его чувства обострились, в ноздри ударил терпкий запах травы, слабый, чуть кокосовый, приторный аромат утесника. Каждый меловой камушек, попадавший под колеса, отдавался оглушительным хрустом.
В мерцающем жарком мареве он подъехал к Фолкнерову Кругу и остановился.
От древнего сооружения почти ничего не осталось. Один огромный камень, выше человеческого роста, когда-то служивший воротным столбом, был опрокинут, другой лежал на земле, наполовину скрытый разросшимся подлеском. Но пространство было наполнено ощутимой энергией, вязкая пустота покалывала кожу; он видел эту пустоту, хоть там и видеть было нечего, только место, когда-то огороженное камнями. И лошадь вошла прямо в него.
У Роберта перехватило дыхание.
— Хлоя? — прошептал он.
Девушка оглянулась. Ее лицо скрывалось в тени громадных деревьев, их ветви нависали так низко, что ей приходилось пригибаться. Лес был пронизан стрелами солнечных лучей.
Он не мог сказать наверняка. Зеленый трепет листвы, золотистые пылинки в солнечных лучах. Оливково-зеленый, полынно-зеленый, миллионы оттенков зеленого. Узкое лицо, точь-в-точь такая же улыбка — он не видел ее три месяца, только на фотографиях. Улыбка дерзкая, злобная. И голос. Она произнесла:
— Привет, Робби.
Он задрожал всем телом.
Покрылся холодным потом, насквозь промок под дождем.
«Не может быть. Это не она».
Круга больше не было. Роберт понял это, и в тот же миг до него снова донеслось пение птиц, и шелест ветра, и шорох дождя, и не было никакого леса, ни здесь, ни на много миль в округе, и лошадь ушла по тропе так далеко, что глаза уже не видели ее.
Он поднял велосипед, подтолкнул его и нажал на педали. Под укрытием живой изгороди торопливо покатил вниз, пригибаясь под нависшей листвой, объезжая рытвины. На пустой асфальтированной дороге велосипед заносило, и он чуть не столкнулся с машиной; шофер сердито просигналил и крутанул руль в сторону.
Дэн стоял возле деревянного забора на другой стороне дороги; завидев приятеля, он испуганно подался вперед.
— Осторожнее! — Как будто только что вспомнил, что это и есть то самое место, где случилась трагедия.
— Где она? — задыхаясь, спросил Роберт.
— Кто?
— Девушка на лошади.
Дэн недоверчиво посмотрел на него. Потом сказал:
— Какой лошади?
Никакая лошадь здесь не проходила. Это было ясно с первого взгляда, и Роберт не на шутку перепугался. По обе стороны дороги тянулись пустые, открытые взору холмы, колосья на полях полегли под дождем. Дорога просматривалась не меньше чем на милю. Даже туристы попрятались от дождя.
Весь мир лежал перед ним как на ладони.
Лошади не было.
Дэн грустно посмотрел на него.
— Что с тобой? — Его голос звучал подавленно. — Напрасно мы сюда пошли. Надо было мне подумать. Прости.
Роберт не знал, что ответить. Поэтому просто сел на велосипед и покатил в сторону Эйвбери, чуть покачиваясь, потом прибавил ходу, чтобы Дэн не догнал его.
Этого никак не могло произойти на самом деле. Когда он увидел, что лошади нигде нет, ужас пронзил его, как удар электрического тока, мир раскололся пополам, черная трещина протянулась через защитную стену его разума.
Лошадь была настоящая, она, проходя мимо, потерлась об него теплым боком, ее копыта приминали траву, позвякивала сбруя.
И девушка назвала его по имени.
Но она была не Хлоя. И это было страшнее всего, потому что настоящая Хлоя лежала в больнице, на реанимационной кровати, повсюду были трубки, а электронные мониторы рисовали линию ее жизни. А его мать вытирала слюну, капающую у нее изо рта.
Его догнал Дэн.
— Роберт, прости, я болван, — пробормотал он.

* * *

В Эйвбери было на редкость тихо. Обычно летними днями на траве среди древних камней располагаются на пикник бесчисленные туристы, поклонники рэйки или фанатики, бьющие в барабаны вокруг обелиска. Но сейчас их разогнал дождь, они ушли — кто пить чай в кафе, кто в музей, кто на экскурсию в Эйвбери-Манор. Роберт и Дэн пробирались по залитой дождем главной улице, среди неиссякающего потока машин, едущих через деревню. Дэн въехал на автостоянку возле паба, увернулся от нескольких путешественников с их собаками, исчез за домом.
Роберт въехал за ним, чуть поотстав.
Он поставил велосипед в дровяном сарае и вошел в кафе.
Как всегда после полудня, в «Красном льве» было полно народу. Тут работала мама Дэна. Она подошла к ним, бросила взгляд на Роберта и спросила:
— Вы обедали или нет?
— Пообедаешь тут, когда этот Леонардо да Винчи рисует всё, что движется. — Дэн взял из коробки пакетик чипсов. Мать ловко выхватила его у сына:
— Съешьте лучше что-нибудь приличное. Идите в зал и найдите себе столик.
Мама Дэна была невысокая, пятнисто выкрашенная блондинка. Неестественный желтый цвет ее волос всегда резал Роберту глаз. Сейчас он сосредоточил свою неприязнь на ее краснощекой физиономии, растрепанных волосах, деревенском выговоре, ярко-красных ногтях. Помогло. Ему стало легче, хоть он и хорошо относился к ней. Зато ее образ вытеснил из памяти девушку на лошади.
Они поели лазанью с жареной картошкой. Еда была горячая, вкусная. Дэн щедро плеснул в тарелку томатного кетчупа.
— Деревенщина, — проворчал Роберт.
— Увы, да. В Италиях не бывали. К хорошим манерам не приучены.
— Куда уж тебе.
Дэн соорудил себе из ломтиков жареной картошки два длинных клыка наподобие дракуловских и ухмыльнулся. Роберт заставил себя рассмеяться, хотя обоим было ясно, что ему не до веселья. Ни тот ни другой ни словом не заикнулись о Фолкнеровом Круге.
В комнате было полно народу, висела жаркая пелена. У окна устроились американцы из туристского автобуса, они говорили с громким, непривычным акцентом, ели, что-то громко обсуждали, рассматривая карты. За соседним столом сидели студенты-археологи; Роберт уже знал их в лицо, потому что они остановились в дешевой гостинице недалеко от дома Дэна. Одна из девушек была очень даже ничего. Дэн склонился к Роберту:
— Смотри, какая красотка.
— Вот бы ее нарисовать.
Дэн ухмыльнулся.
— А ты ее попроси, — посоветовал он.
— Не говори глупостей.
— Тогда я попрошу. — И не успел Роберт остановить его, как он обернулся: — Здравствуйте. Прошу прощения. Мой друг — художник. Он интересуется, не могли бы вы попозировать ему.
Все взгляды устремились на Роберта.
— Дэн, заткнись, — шепнул он и от злости залился краской.
Девушка спросила:
— А сколько вы платите? — Ее лицо сохраняло серьезность, но все остальные открыто ухмылялись.
Один из студентов взял счет и пошел к кассе, другой фыркнул и сказал:
— Малыш, она для тебя старовата.
— Не обращайте внимания, — пролепетал Роберт. — Это всё он. Он болван. Он всегда такой.
Она улыбнулась:
— Что ж, я польщена. Но, к сожалению, завтра я уезжаю на каникулы. А вы хороший художник?
Она просто поддерживала вежливый разговор. А Дэн, кажется, подумал, будто он ее очаровал.
— Самый лучший. На следующий год будет изучать искусство в университете.
— В каком?
— Я точно не знаю… сейчас я собираю портфолио… — глупо промямлил Роберт. Ему не хотелось говорить об этом с незнакомой девушкой, он ее даже не знал, но все ее ухмыляющиеся друзья уже уходили, и она тоже встала. Потом обернулась, и улыбка на ее лице исчезла.
— Послушайте. Я серьезно. На новых раскопках нужен человек, чтобы зарисовывать находки. На каникулы все разъезжаются.
— Каких раскопках? — спросил Дэн.
Она нахмурилась:
— Это тайна. Нечто необычайное. В полях около Ист-Кеннета. Их руководитель — доктор Каванах. Может быть, вы им подойдете.
Она взяла куртку и обернулась еще раз.
— Только не говорите, что это я вас послала. Нам не разрешают никому ничего рассказывать. Хотя вряд ли им удастся долго скрывать это.
— Что скрывать? — Дэн явно переигрывал; его глаза широко распахнулись.
Она улыбнулась и пожала плечами. Как будто уже сожалела, что начала этот разговор.

L. ЛУИС — РЯБИНА 

Я ехала на Калли, мы направлялись к дороге между живыми изгородями. И вдруг впереди что-то показалось. Не машина. Или все-таки машина? 
Оно было большое, темное, мы въехали в него, как в ворота, и когда я спешилась, на другой стороне, во дворе своего дома, ждал он. 
— Добро пожаловать в королевский замок, Хлоя, — сказал он. Позади него развевались знамена, на них были нарисованы три журавля, стоящие на спине у быка. 
Он всегда ходит в маске, маске из рябиновых листьев с редкими оранжевыми ягодами. Его глаза внимательно рассматривают меня. 
Я думаю… Мне кажется, что я умерла. 

Я говорю, чего никто другой сказать не может.
Книга Талиесина

Они лежали в траве Внешнего Круга, возле Цирюльничьего Камня, который в четырнадцатом веке упал и задавил человека. Растянувшись на спине, Дэн заполз под грозно нависающую выступ-плиту и улегся так, что тень падала ему на лицо.
— Не надо, — пробормотал Роберт. На сердце у него было тяжело.
— Эта штука весит несколько тонн. Тот бедняга ничего не успел почувствовать. Бац — и всё!
Роберт не ответил. Он сидел, неудобно скрестив ноги, подальше от друидических валунов. Он избегал даже прислоняться к ним; в этих камнях, холодных и непостижимых, таилась неведомая угроза. Его разум, измученный вековечной тайной — кто и зачем воздвиг эти мегалиты, отказывался примириться с ними; их наклонные грани в желтовато-розовых пятнах лишайников, испещренные трещинами, были слишком чужеродны, а среди причудливых очертании ему вообще мерещились странные злобные лица.
Он отшвырнул карандаш и лег. Небо было затянуто сероватыми пятнами облаков, в просветах среди них открывалась голубизна.
— Пошел бы ты поискал эти раскопки, — сказал Дэн, помолчав немного.
— А чего сам не идешь?
— У меня и так уже есть работа. — Он бросил взгляд через плечо. — Тебе, может, заплатят.
— Деньги мне не нужны. — Это было не хвастовство, а правда.
Дэн фыркнул: он-то проводил целые дни в задней комнате «Льва», за жалкие гроши перемывая посуду и вытирая столы.
— Зато не будут дурные мысли в голову лезть.
Они замолчали. Роберту опять припомнилась загадочная девушка на лошади, и Дэн, видимо, тоже забеспокоился, потому что вылез из-под нависшего камня и перевернулся на живот. Роберту внезапно почудилось, что Дэн набирается храбрости, чтобы спросить его о Хлое — есть ли хоть какие-то перемены в ее состоянии. Оба знали, что это тема запретная, поэтому Роберт торопливо произнес:
— Ого! Ты только погляди, что за орава!
В деревянные ворота вливалась весьма пестрая компания. Вероятно, это была одна из групп, что всегда стояли палаточным городком у подножия Грин-стрит. Их было около дюжины — мужчины и женщины, несколько маленьких детей, одетые в обычную для туристов сумасшедшую смесь камуфляжа и стираной «варенки». Они вошли и встали кольцом вокруг второго от края камня, тщательно выбрав место, потом пошли хороводом, подбрасывая в воздух пригоршни трав. Потом взялись за руки и запели. Дэн презрительно фыркнул. Он, как-никак, родился и вырос в Эйвбери. Тут такое случается сплошь и рядом.
Ритуал закончился, гости уселись на землю. Одна из девушек заговорила, остальные внимательно слушали.
— Всякие психи кишмя кишат, — раздраженно воскликнул Дэн.
— Сам знаешь.
Девушка, возглавлявшая компанию, была одета в фиолетовую юбку и радужную майку, рыжие волосы коротко подстрижены. Говорила она отчетливо, и Роберт невольно прислушался, потом потянулся за карандашом и быстро набросал в уголке листа ее портрет. Девушка говорила:
— Мэтти нарисовал чертежи, и сегодня звезды расположились в нужном порядке. Настал день, которого мы давно ждали, и все линии силы пересекаются в этом самом месте. Я рада, что мы все здесь собрались.
— Чокнутые, — мрачно заключил Дэн. — Они считают, что круги на полях делают инопланетяне, хотя на самом деле их рисует брат одного приятеля моего дядюшки Пита из Уинтербурн-Бассетт. — Он посмотрел на часы и поморщился. — Мне пора идти. Сегодня вечерняя смена.
Роберт кивнул, зарисовывая спины собравшихся. Подтянул к себе рюкзак, стал искать пастель.
— Завтра увидимся?
— Наверно. Заходи. — Дэн нехотя встал и поплелся к пабу, потом развернулся, сделал шаг назад, погрозил Роберту пальцем.
— Непременно устройся на ту работу. Я что, один должен страдать?
Роберт усмехнулся. Раскрасил чью-то футболку короткими бирюзовыми штрихами. Между делом он невольно прислушивался к говорившей девушке.
— Мы уже много месяцев готовились к таинственным событиям, знали, что сюда кто-то идет. Тот, о ком говорили пророчества, тот, кого мы давно ждем. Великий человек, тот, кто был рожден из Котла. Чародей и друид, который умеет путешествовать из одного мира в другой. Мы проделали большую работу, и нам известно, что этот человек объявится сегодня здесь, в священном круге. Мэтти считает, что это произойдет ровно в семь часов, когда луна взойдет над Силбери. Мы должны встретить его с радостью.
— А если он придет не в человеческом облике? — спросил кто-то.
— Не может быть, — спокойно ответила девушка. — Мы все знаем, какой силой обладает это место. Наше желание привлечет его, и он придет таким, каким нужен нам в это время.
Роберт усмехнулся. Дэн пришел бы в восторг.
Они стали ждать. Зажгли ароматические палочки, улеглись на траву, завели разговор; кое-кто погрузился то ли в сон, то ли в медитацию. Сгущались сумерки, и туристы в огромном кольце из камней стали потихоньку рассеиваться; с автостоянки разъезжались автобусы, машины, полные усталых ребятишек, вереницей потянулись домой. Облака стали еще гуще; «сквозь них никто не увидит, как взойдет луна», — ядовито подумал Роберт. Внезапно он устал рисовать, побросал пастель в коробку и снова лег, глядя в темнеющее небо сквозь кружево пляшущей мошкары. Ему тоже пора домой. Мария, должно быть, уже ушла. Там сейчас никого нет. Мать, скорее всего, сидит в больнице у Хлои, а отец еще не вернулся из театра. Он ни на кого не наткнется.
Но он не сдвинулся с места. Трава была бугристая, колола спину, но встать с нее было все-таки лень. Августовский день выдался жарким и сырым, он, казалось, вытянул из Роберта всю энергию, и он лежал, глядя, как сгущаются сумерки, как всё длиннее вытягиваются лиловые тени от камней. В рябиннике запели птицы. С дороги доносился шум автомобилей, не такой громкий, как раньше.
Он повернул голову. Люди этой странной группы всё еще чего-то ждали.
На миг у него в душе опять всплыло тревожное воспоминание о девушке на лошади. Он сел, вдохнул влажный сандаловый дым ароматических палочек. Он понятия не имел, который час, но, видимо, время близилось к семи, потому что пестрая компания зашевелилась, люди встали, созвали детей. Один из мужчин стал бить в небольшой барабан: над жесткой травой разносился тревожащий ритм.
Роберт оглянулся. Все туристы уже разошлись. Кроме него и этой группы в Эйвбери никого не осталось.
На красную обложку альбома упали темные капли дождя; он убрал эскизы в рюкзак. Потом поймал себя на том, что с любопытством ждет друида, надеется, что тот не появится, и хочет посмотреть на разочарование радужной компании. Рыжеволосая девушка бросила на него мимолетный взгляд; потом все они взялись за руки и принялись снова и снова повторять медленный, на три ноты, монотонный распев.
Они похожи на тех безумцев, что предсказывают конец света, подумал он. Всегда ждут, никогда не сомневаются. Одна частичка его души презрительно ухмылялась. Но другая молчала. Та, которая со дня несчастья ждала чуда.
Дождь заморосил сильнее. Роберт достал и надел водонепроницаемый плащ, а Цирюльничий Камень закрывал его от ветра, и он остался там, присев на корточки. Луны не было видно, она не могла пробиться сквозь тяжелые серые тучи. Ветер усилился, тусклая пелена дождя затянула меловые холмы.
Почитателям Котла, кажется, стало холодно. Однако они продолжали петь, невзирая на дождь и ветер, развевающий их волосы и одежды. Двое детей не выдержали и побежали к палаткам. Рыжеволосая девушка снова поглядела на Роберта.
Их взгляды встретились; она отвела глаза, заговорила с другой женщиной; та обернулась и тоже посмотрела на Роберта.
Часы на церкви пробили семь.
Люди замерли в ожидании. Роберт заметил, что они воткнули в траву знамена и флаги со странными символами: полумесяц, три журавля на спине у быка, выпрыгивающий из воды лосось. На Роберта смотрела уже почти вся группа; он схватил сумку и вскочил на ноги. Вдруг ему стало страшно. Неужели они подумали… Неужели решили, что тот, кого они ждут, — это он?
Он хотел уйти, но рыжеволосая девушка окликнула его:
— Погодите! Пожалуйста!
Роберт застыл как вкопанный. Обернулся, пылая от смущения, мечтая, чтобы рядом оказался Дэн. Они шли к нему — взъерошенные ребятишки, мужчина, бьющий в барабан, растрепанные женщины, даже собаки.
Рыжеволосая заговорила, ее голос дрожал от волнения:
— Мы ждем. К нам должен прийти человек, исполненный великой силы, вновь рожденный из Котла. Он придет издалека. Мы знаем, что он уже в пути, он идет сюда, потому что звезды расположились самым благоприятным образом. Мы узнаем его, когда он произнесет слово, таинственное слово.
— Это не я! — Роберт попятился, поднял руки, покачал головой. — Простите. Я ничего не понимаю в звездах. Я вообще еще в школе учусь. — Он понимал, что его слова звучат глупо. Он и хотел, чтобы они так звучали.
Четвертый удар часов.
Люди разглядывали его. На краткий миг Роберт подумал, что они его презирают. Был бы здесь Дэн — всё окончилось бы хорошо. Дэн обратил бы это в великолепную шутку. Но во взгляде девушки светилась надежда.
— Прошу тебя, загляни в свое сердце, — прошептала она, подойдя к нему. — Загляни в свое сердце и выбери слово. Любое слово. Вдруг оно будет тем, какое известно нам. Здесь нет никого, кроме тебя. Может быть, это и есть ты, только сам того не знаешь.
Безумие. Он облизал губы, дождь струился по волосам. Сказать было нечего, в голову не пришло ни одного слова, ни одного звука, который мог бы удовлетворить их. Но он должен был что-нибудь сказать, положить конец этому бреду, разорвать круг из дождя и настойчивых лиц, остановить грозные часы, отсчитывающие удар за ударом, поэтому он заставил себя прошептать первое пришедшее на ум слово, и слово это было «Хлоя».
Девушка испуганно отшатнулась.
В тот же миг наступила вселенская тишина. Остановился колокол, замолк барабан. Только ураган продолжал бушевать, хлестал в лица косым дождем, раздувал на девушке юбку, с ревом катился по склонам холмов и увязал в высокой траве, врывался в древние ворота, обдувал покосившиеся, безмолвные камни.
И, будто принесенная его яростью, с неба слетела птица.
Крохотная, измученная ласточка, она спорхнула с облаков, рухнула в траву позади земляной насыпи, и вслед за ней, выпустив когти, с пронзительным криком низринулсй ястреб, но дождь ослепил его, ласточка исчезла, когти царапнули только глину.
— Это он! — ахнула девушка. — Он идет!
Взревел ветер. Из примятой травы что-то метнулось, как молния. Роберт увидел, что по гребню насыпи мчится заяц, его длинные задние ноги громко стучат по земле, а на том месте, куда пал ястреб, струи дождя сложились В стройный силуэт гончего пса. Обретя форму, он как стрела бросился в погоню.
Глаза зайца выкатились от ужаса. Гончий пес безжалостно нагонял его, лязгая зубами.
— Он в беде! — воскликнула девушка. — Встаньте подковой!
Заяц прыгнул, скатился по оползающему склону в глубокий ров, упал, перекувырнулся. Гончий пес на бегу зарылся в землю лапами, во все стороны брызнули обломки мела.
Девушка подтолкнула Роберта:
— Помоги ему!
Он понятия не имел, кого она имеет в виду. Почитатели Котла торопливо выстроилась в подкову около камня, открытыми концами к глубокому рву. Люди взялись за руки, барабан начал выбивать торопливую дробь, два человека вытащили из земли разноцветные флаги и принялись лихорадочно переставлять их, втыкая в землю гибкие древки, тонкий шелк полоскался на ветру, скручиваясь в длинные ленты, красные и золотые, как языки пламени.
Заяц ударился о дно рва. Роберт рухнул на живот, подполз к самому краю и заглянул вниз.
Ров наполнился водой. Сквозь дождевую рябь на поверхности он различал траву, водоросли, какое-то существо — оно превратилось в рыбу. Ударив хвостом, рыба ушла в глубину; в тот же миг пес с громким плеском спрыгнул в воду.
Его силуэт в вихре пузырьков стал гладким, длинным, затрепетал. По воде, поблескивая круглой головой, плыла проворная выдра.
— Скорей! — вскрикнула девушка.
Роберт скатился по склону, опустил руку в воду.
Его пальцы сомкнулись. В руке трепетало что-то холодное, скользкое, чешуйчатое.
Рыба.
Она изогнулась, напряглась, обхватила руку холодными, мокрыми…
Пальцами.
Роберт застыл от изумления: на него из воды смотрело измученное лицо мужчины. Он пытался выбраться на берег. Роберт крепче уцепился за траву.
Мокрый, еле живой, человек подтянулся изо всех сил. Его глаза были черны от усталости. Он прокашлялся, сильнее сжал руку Роберта.
— Принц, это вы? — прошептал он.
В воздух взметнулся блестящий, исчерченный дождем гибкий силуэт выдры. Она свирепо зарычала.
— В круг! — крикнула девушка Роберту.
Роберт потянул человека за руку, тот напряг все силы и вскарабкался по отвесной стене, покрытой травой. Чуть не соскользнул обратно, но Роберт протянул ему обе руки. Незнакомец крепко уцепился за них, руки у него были мокрые, сильные; Роберт потянул, человек уперся ногами, впился пальцами в жесткие пряди травы. Над ними трещали и полыхали вымпелы; они уже и вправду превратились в языки пламени, ветер уносил их дым. Огненные искры упали на выдру, она взвизгнула, заскулила, силуэт ее гибкого тела изогнулся и ушел вниз, в глубину, в ров.
— Я вас держу! — пропыхтел Роберт.
Человек поднял на него глаза.
— Знаю, — проговорил он. — Знаю, держишь. — И на глазах у Роберта тело его налилось силой, он закашлялся, полез на берег, поскальзываясь в грязи, — край рва, омытый дождем, был предательским, гладким. Выбравшись, он взял Роберта за плечо, выпрямился, переводя дыхание, встал в устье подковы, и языки пламени по бокам от него снова стали оранжевыми лентами из шелка. Он не оглянулся.
Зато оглянулся Роберт. Он еле стоял на ногах от изнеможения, ладони пылали, словно он их обжег.
Выдра смотрела ему вслед. Она подняла на него голубые глаза. Потом ее очертания растворились в пелене дождя, затрепетали, и мгновение спустя перед Робертом стояла стройная женщина с лицом незнакомым и злобным.
— Скажи ему, что я буду ждать, — прошептала она. — У подножия дерева.
Трава помутнела под дождем. Когда Роберт протер глаза, во рву никого не было.
Незнакомец вытер грязь с лица. Вид у него был усталый и немного настороженный.
— Спасибо, что привели меня, — сказал он, и голос у него был непривычно хриплым.
Роберт в смятении потряс головой.
— Эти животные…
— Они не животные. Забудь всё, что видел. — Он обернулся к группе ожидавших его людей.
В центре подковы стояла рыжеволосая девушка. Она кивнула, не расцепляя рук, и Почитатели Котла медленно шагнули вперед. Родители подталкивали детей. Круг сомкнулся вокруг Роберта. Он с незнакомцем оказались внутри.
Это встревожило его, но рослый незнакомец ничуть не забеспокоился. Он скрестил руки на груди, будто готовясь к чему-то. Одежда на нем была темная, неприметная, лицо узкое, длинные волосы серебрились сединой, как у старика, однако на вид ему можно было дать не больше тридцати. У конца одной брови виднелся странный шрам в форме звезды, а глаза, темные и быстрые, схватывали всё вокруг. На шее, полускрытый под курткой, на зеленом шнурке висел небольшой мешок, сшитый из чего-то вроде кожи.
Девушка сделала шаг.
— Вы и есть тот, кого мы ждем? — с благоговением спросила она.
Незнакомец улыбнулся. Потом тихо заговорил:
— У меня было много обличий. Я был голубым лососем, оленем в лесистой чаще, косулей на склонах горных. Пеной на девятом вале. Мотыльком, что летит на свет, звоном арфы на тихом ветру. Я жил до того, как родился. И после своей смерти опять появлюсь. — Он обвел взглядом настороженные лица. — Я поэт. Кого вы ждали? Меня?
Он смотрел на людей, люди — на него. Во взглядах Роберту почудилась тревога. Он на шаг отодвинулся от пришельца.
— Скажи нам свое имя, — попросила девушка.
Человек вздрогнул, посмотрел на траву — на крохотные растения, пробившиеся из земли у подножия камня.
— У меня много имен, — произнес он. — Зовите меня, например, Вязель.
— Это не то слово, которого мы ждали.
— Слово? — Спокойные глаза незнакомца задумчиво разглядывали девушку.
Она нетерпеливо вскинула голову.
— Разве не знаете? Девятерым из нас приснилось по одной букве. Или явилось другим образом — в пепле костра, в завитках деревьев. Мы сложили их, переставляли то так, то эдак. Они соединились в слово. Если вы и есть тот, кого мы ждем, вы должны знать его.
Вязель вздохнул. Он промок до костей и дрожал всем телом, обхватил себя руками, его волосы и куртка полоскались на ветру.
— Да, я его знаю. Это слово и стало причиной того, почему я явился, почему вы все собрались здесь. Это слово — оно несет в себе и время, и место, и угрозу. — Он обвел взглядом всех, и Роберта тоже, и темноту, сомкнувшуюся позади камней. Потом устало произнес: — Давайте пойдем куда-нибудь туда, где посуше.
— Сначала мы должны убедиться, — настаивала девушка. Никто не двинулся с места, не разомкнул пальцев. По шее Роберта стекали безжалостные капли дождя.
Незнакомец закашлялся.
— Поэтам ведомо, что слова бывают обманчивы. — Он поднял голову и с усилием выпрямился. — А слово, которое вы хотите услышать, — тихо промолвил он, — вот оно: Даркхендж. 

N. НИОН — ЯСЕНЬ

Он назвал меня по имени. Хлоя. Ума не приложу, откуда он его знает. Здесь нет дня и ночи, но он всё равно поддерживает ход часов, и еда на столе то появляется, то исчезает. Иногда на тарелках лежит лосось, иногда — лесные орехи или яблоки. Где-то в глубине здания поет птица — мне кажется, я слышала ее, но никак не могу отыскать. 
Стены не такие уж и толстые. По ним царапаются деревья. Деревья, как живые, карабкаются по камням, взбираются на крышу, и два окна, которые я видела раньше, уже заросли наглухо, опушались густой листвой. 
Мне кажется, деревья приводят его в ужас. 
Я спросила его об этом. Он не ответил. 
Но, сдается мне, ему страшно. 

Не печальтесь о своей добыче.
Хоть я и слаб,
Мои слова творят чудеса.
Книга Талиесина

Роберт тихо вошел и закрыл дверь. Вкатил велосипед в гараж, потом прошел в кухню и открыл холодильник. После долгого пути домой — а ехать приходилось против ветра — у него колотилось сердце, он промок и дрожал. Налил себе апельсинового сока, залпом выпил, прислонившись к раковине. Часы показывали 8.35 вечера.
В кухне было тихо. По подоконнику стучал дождь. Сквозь дверцу у пола вошел полосатый кот Оскар, увидел свою миску пустой и воззрился на Роберта гневными зелеными глазами. Роберт не выдержал, отыскал банку и положил в миску кошачьего корма, потом, поднимаясь по лестнице, услышал, как в двери щелкнул отцовский ключ.
— Что с тобой стряслось? — в изумлении замер на пороге Джон Дрю.
— Промок. Ехал на велосипеде.
— Только что вошел?
Роберт кивнул. Отец уселся на стул и развязал галстук.
— Поесть, наверное, нечего?
— Еще не смотрел.
— Почта?
— На столе.
Поднявшись наверх, Роберт вымылся и переоделся, бросил мокрые джинсы поверх грязного белья в корзине. Его скопилось так много, что крышка не закрывалась. Чем Мария занималась целый день? Что оставила на ужин? На прошлой неделе она страшно обиделась на отца, хотя, делая замечание, он был весьма тактичен. «Я из Неаполя! — бушевала она. — Я знаю толк в итальянской кухне! А вы что понимаете, а?»
Отец был вынужден признать, что ничего не понимает, абсолютно ничего, но было уже поздно. С тех пор она кормила их скучнейшими английскими блюдами: отварной рыбой и жареной картошкой, убийственным бифштексом и почками. Но ее припадки гнева редко затягивались больше чем на неделю, так что сегодня, может быть, им перепадет пицца. Про ее пиццу слагались легенды.
Он спустился на кухню, его встретил отец:
— Сегодня лазанья. Мы прощены.
Роберт пожал плечами. Он уже ел лазанью на обед в пабе, но ничего не сказал.
Горела духовка; вкусные запахи напомнили Роберту о том, что час уже очень поздний. Он накрыл на стол.
— Как прошел день? — спросил отец.
Роберт не знал, что сказать.
— Так себе. Сделал несколько неплохих зарисовок в Эйвбери. Потом пошел дождь.
— Как Дэн?
— Сходит с ума. Возомнил себя рок-звездой семидесятых годов.
Отец рассмеялся, заглянул в духовку.
— А у тебя? — пробормотал Роберт.
— Были нудные технические неполадки со сценой. Завтра должна пройти гастрольная постановка оперы «Тоска», а у них крепостные стены слишком велики для нас. — Он обернул руки чайным полотенцем и поставил па стол горячие тарелки. — Совсем завяз.
За ужином между ними, словно цветы в вазе на столе, стояло невысказанное имя Хлои. Оно застряло в горле у Роберта, как неразжеванный кусок. Ужин прошел в полном молчании, потом они сложили тарелки в раковину. Отец включил новости, а Роберт поднялся наверх. Дверь в комнату Хлои была приоткрыта.
Он заглянул.
Ее комната всегда стояла закрытой.
Может быть, там прибиралась Мария, хотя ей этого не разрешалось. Эту комнату нельзя было трогать. Так решила мать.
Роберт толкнул дверь, очень осторожно, и она открылась, знакомо скрипнув нижней петлей. Он вошел.
В комнате сохранился ее запах. Приторные духи, которыми она щедро поливалась, и он всегда ворчал, потому что кашлял от них. На диване уютно расселись лохматые игрушки, стены были аккуратно увешаны плакатами молодежных групп, уже выходящих из моды. В шкафу лежала ее одежда, но туда он не стал заглядывать. Существуют пределы, которые он никогда не переходил. На двери висел ее школьный портфель. В нем лежали ее учебники, тетрадки с задачами и сочинениями. Ее никудышные рисунки.
Слишком аккуратно для тринадцатилетней девчонки. До трагедии комната корчилась в судорогах, одежда то раскидывалась ворохами по стульям, то исчезала, раскрывались и закрывались дневники и газеты, закладки путешествовали по книгам взад и вперед; блестящая косметика и принадлежности для ванны в ярких баночках сначала были новыми, потом открывались, опустошались, густели, выбрасывались; трубно ревели и бренчали компакт-диски.
Теперь здесь стояла абсолютная тишина.
Как будто нажали кнопку «Пауза», и комната застыла в трепещущем безмолвии, и ни один звук, ни один вздох не мог потревожить тонкого слоя пыли на подоконнике. Комната словно перенеслась в волшебный замок из той сказки, которую Хлоя всегда любила, когда была маленькая, сказки, где принцесса спала целых сто лет среди зарослей шиповника и спутанных деревьев, точно так же, как она сама сейчас спит, а жизнь идет вперед, и все остальные становятся старше.
Он услышал, как подъехала машина, и подошел к окну, стараясь, чтобы его не заметили. Приехала мать и с ней еще кто-то — наверное, отец Максел. Роберт отошел от окна. И увидел фотографию лошади. Она висела, немного покосившись, на боковой стенке гардероба. Белая лошадь, точь-в-точь такая же, как Калли. Как лошадь, которую он видел на Фолкнеровом Круге.
И в тот же миг сквозь скрип открывающейся двери и голоса на него жгучей волной ужаса нахлынуло воспоминание о том, что случилось сегодня днем. Он видел свою сестру на лошади. Это была Хлоя.
Он сел на кровать, как будто у него подкосились ноги.
Как это могло произойти?
Его рука наткнулась на что-то твердое. Он пошарил между кроватью и стеной, приподнял матрац и вытащил тетрадку. Толстую, с лиловыми звездами на обложке.
«ДНЕВНИК ХЛОИ, — было написано фломастером на титульном листе. — ПОЛОЖИ НА МЕСТО, А ТО ПОЛУЧИШЬ!»
Дневник был перетянут эластичной лентой.
Он долго смотрел на него, на буквы, выведенные полудетской рукой, на глупые звездочки. Потом стянул ленту и наугад раскрыл.

«Опять случилось то же самое. Я нарисовала Калли, а он посмеялся. Выхватил у меня рисунок и побежал с ним вниз. Там был Дэн, и я чуть НЕ УМЕРЛА от стыда. Я словно своими ушами слышала, как они потешаются над моей работой. Я его ненавижу».

Роберт еле дышал. Потому что дышать было больно.
Он вспомнил тот нелепый рисунок, полностью лишенный пропорций. Да, он выхватил его, а она разозлилась… Но это же была шутка!
Она всегда воспринимала всё слишком серьезно.
Он захлопнул тетрадку и сунул ее обратно. Потом встал и пошел вниз.
Папа смотрел ночные новости и разговаривал с отцом Макселом. Мать была в кухне, готовила чай. Принесла поднос, мельком бросила взгляд на сына.
— Привет, дорогой. Я слышала, Мария сменила гнев на милость.
Роберт кивнул. У матери был усталый вид, но она, как всегда, выглядела великолепно. Безупречный макияж, бледно-голубой кашемировый джемпер — внешне небрежный, но очень дорогой. Роберт не понимал, как ей удается держать марку. Он спросил:
— Как Хлоя?
Ее глаза распахнулись. Рука отца Максела, потянувшегося за чаем, на краткий миг застыла в воздухе. Джон Дрю внимательно уставился в экран.
— Так же. — Мать старалась не выдавать голосом волнения. — У нее веки чуть-чуть затрепетали. Часов в семь вечера. Врачи говорят, мышечный спазм. А в остальном — то же самое.
Воцарилось молчание; он кивнул. Хлоя всегда была одинаковая — неподвижная, с безвольно качающейся головой. Ее «кормили» специальными растворами внутривенно. Такой она была уже три месяца и восемь дней. И навсегда останется такой — вот почему он больше не мог ничего спрашивать. Роберт отвернулся.
— Я, наверно, пойду работать.
Прерванное молчание словно бы дало толчок; все разом зашевелились. Отец Максел взял чашку, папа встал и вышел, мать переключила телевизионный канал.
— Работу нашел? — проворчал священник. — И кто же этот смельчак?
— Я буду художником на археологических раскопках.
— Впечатляет. Сколько они платят?
— Понятия не имею. — Он сел. — Честно сказать, я почти ничего об этой работе не знаю, но думаю, будет интересно.
Отец Максел кивнул, отпил глоток.
— Хоть какое-то разнообразие для портфолио.
— Вот и я так подумал.
Они давно уже привыкли вести себя так, разыгрывая очередную сценку перед родителями. Старались говорить нормальным тоном, вселяя уверенность. Его мать сама была хорошей актрисой, но сейчас она сидела, усталая и подавленная, как зрительница на скучном спектакле. Вся их жизнь превратилась в спектакль, в жалкие потуги на обыденность, подумал он и встал, чтобы проводить отца Максела.
— Ложись-ка ты спать, Кэти Макселвайр. — Священник взял в свои большие ладони пульт дистанционного управления и решительно выключил телевизор. — Завтра нас ждет новый день.
Она подняла глаза, обведенные темными кругами.
— И сколько еще таких дней, сколько, Максел?
Он ласково покачал головой.
— Доверься Господу, Кейт. Доверься Ему. Мы ее вернем. — Он замолчал. На его лице, заросшем седой щетиной, пролегли глубокие складки, глаза внимательно смотрели на нее. Потом он попрощался с Джоном.
Выйдя на веранду, Роберт вдохнул полной грудью ночной воздух. Тихая темнота сада была напоена запахами мокрой травы, лаванды, жимолости. Над крышей мелкими черными крапинками порхали летучие мыши. Рядом с Робертом вырос большой неуклюжий силуэт — его крестный отец; священник достал сигарету и закурил. Зажигалка тихо щелкнула, выбросила кобальтово-синий язычок пламени. От него по лицу священника пробежали тени, очерчивая глубокие впадины морщин. Неплохо бы нарисовать его таким, как сейчас, подумал Роберт. Передать в портрете всю скрытую в нем раздражительность, исходящее от него смутное ощущение угрозы.
Зажигалка погасла; отец Максел пошел по дорожке.
— Рассказывай. Эта работа в Эйвбери?
— Не совсем. Возле Ист-Кеннета ведутся новые раскопки. Я могу и не ходить — это просто так, мысль мелькнула.
— Иди. — Отец Максел резко обернулся. — Им кажется, что тебе нужно чем-то заполнить твои дни, и это им поможет. Помни о нашем договоре, Робби. О проблемах говоришь только со мной, а с ними — ведешь себя как обычно. Неколебимый. Надежный, как скала. Сейчас твоя мать почти всё время играет роль. Эта женщина заслуживает «Оскара». — Он торопливо курил, гравий на дорожке хрустел под его тяжелыми шагами. У него за спиной на фоне ночного неба темнели силуэты деревьев. У ворот он обернулся. — Да, кстати. Что случилось?
Роберт поморщился.
— Помимо очевидного?
— Конечно.
— Ничего.
— Что-то ты малость… рассредоточен.
— Чего-чего?
Максел фыркнул.
— Выбит из колеи.
Роберт встревоженно улыбнулся. Ну и глаз у этого великана! Он как будто бы чувствовал, о чем ты думаешь, улавливал незримые настроения. Роберт еле удержался, чтобы не выпалить напрямую всё как есть — о девушке на лошади, о том, что это была Хлоя верхом на Калли, на лошади, которая сейчас была мертва, потому что сразу после трагедии ее усыпили. На миг ему отчаянно захотелось услышать слова ободрения, узнать, что всё это ему привиделось, что такого на самом деле не бывает. Но Максел этого не сказал бы. Максел продолжил бы курить, раздумывать, а потом изрек бы нечто глубокомысленное, после чего Роберт на всю ночь лишился бы сна, размышляя над его словами. Поэтому он просто открыл калитку и со смехом произнес:
— Кажется, я вступил в одно из новомодных тайных обществ.
Максел застонал.
— Они называют себя «Люди Котла». Ждут властелина, который снизойдет к ним и поведет по верному пути.
— Он уже однажды снизошел. Разве им никто не рассказывал? — Максел отшвырнул окурок и похлопал Роберта по плечу. — Не связывайся с этой братией. Хоть они и стремятся к добру, но совершенно сбились с пути. Язычники.
Он вышел из калитки, сделал несколько шагов и обернулся.
— А он еще не пришел?
— Кто?
— Этот гуру.
Роберт пожал плечами:
— Пришел. Его зовут Вязель.
Отец Максел бросил на него недоверчивый взгляд.
— Вязель. Зеленый-презеленый.
— Что?
— Это название растения. Всё лучше, чем Репей. — Он фыркнул. — Или Болиголов.
Он помахал на прощание и побрел прочь по деревенской улице. Глядя вслед его массивной фигуре, Роберт вспомнил широко распахнутые, изумленные глаза рыжеволосой девушки. Что бы ни значил этот «Даркхендж»,  Вязель явно произнес слово, которого они ждали. Они столпились вокруг незнакомца, заговорили, стали расспрашивать, требовать объяснений, но он ничего больше не сказал, только грустно улыбался да пошатывался от изнеможения, будто странник в конце долгого пути. И то и дело, даже когда эти люди повели его к своим живописным палаткам и фургончикам, он оглядывался и украдкой посматривал на Роберта. Сквозь их круг. Как будто у них было что-то общее.
Опустив глаза, Роберт поглядел на свою ладонь, сжал кулак, снова ощутил, как его руку стискивают мокрые, скользкие пальцы незнакомца. В темноте он наконец набрался смелости задуматься над этим.
Этот человек менял свой облик. Ласточка, заяц, рыба.  И женщина, которая гналась за ним, тоже.
Ветер зашевелил деревья, стряхнул с них капли дождя. Роберт обернулся, увидел свет в окнах комнаты матери. Дом, стоявший у подножия мелового холма, был большим и темным, он надежно таил в себе печали, прятал их в обширном саду, а небо позади него меняло оттенок от светло-лимонного до кобальтово-синего, будто акварель, не знающая границ.
Свет в спальне погас.
Роберт поспешил обратно. На пути ему попались старые качели Хлои.
Ветер раскачивал их, тихо-тихо, взад-вперед, взад-вперед.

S. САЙЛЛЕ — ИВА

В этом окне есть трещина. Из него тянет сквозняком, очень слабым, откуда-то снаружи. Может, если мне удастся выбить стекло, я смогу послать весточку о себе. 
Птица в клетке. Как я. Ненавижу! Ничего не буду есть. 
Мне виден только лес. Замок стоит посреди него. Он называет его «каэр». 
Наверное, мама, и папа, и Максел очень скучают без меня. 
Наверно, Роберту тоже плохо. 

Гнев растет из бездонных глубин.
Из неведомых подземелий.
Книга Талиесина

Вокруг Эйвбери всегда где-нибудь да велись раскопки. Каждое лето приезжали люди, в основном студенты из университетов, изучающие неолит или бронзовый век, рыли траншеи поперек Бекхэмптон-авеню, разглядывали аэрофотоснимки, выискивая всяческие аномалии.
В этом неземном пейзаже самым причудливым местом был курган Силбери. Роберт еще мог понять, для чего люди строили прямые аллеи и даже круги из камней; он мог себе представить процессии, идущие в танце, даже кровавые жертвоприношения. Но зачем строить искусственный холм, когда вокруг полным-полно настоящих? Громадный конический курган, заросший косматой травой, грозно возвышался над пологими меловыми холмами. Он видел его даже отсюда, с Риджуэя; острая вершина подымалась над краем Уэйдена, пронзая небеса. Может, это надгробное сооружение, но внутри не нашли никаких захоронений. Может, его построили, чтобы наблюдать за звездами. Он не сомневался, что люди Котла скажут: это утроба богини земли. Он сел на велосипед и покатил дальше по ухабистой дороге. Рюкзак за спиной подпрыгивал на каждой рытвине. В прошлом скрываются вещи, о которых люди никогда ничего не узнают. Найдут кусок оленьего рога — и гадают, откуда он взялся. Легенды, объясняющие это, давно забыты. Например, что заставило Калли в тот день взвиться на дыбы? Какая сила выбила Хлою из седла? Выбравшись на шоссе А4, он остановился, выжидая просвета в потоке машин. У них, у этих людей каменного века, наверняка были свои художники. Украшали кувшины, делали статуэтки. Может, один из величайших художников того времени и построил Силбери. Может, соорудил его без всякой цели, просто так. Разве искусству нужна цель?
Он переехал через шоссе. За ним Риджуэйская дорога шла на спуск, проходила мимо вереницы погребальных холмов и пересекала реку Кеннет по маленькому шаткому мостику. Миновав его, Роберт очутился в дальнем переулке Вест-Овертона. Выехав на асфальтовую дорогу, он поехал быстрее.
Раскопки он нашел минут через десять. Здесь, в долине, пейзаж ничуть не напоминал широкие, открытые пространства холмистой равнины; живые изгороди, дома, церковные шпили жались друг к другу, современные бунгало и коттеджи с тарелками спутниковых антенн повернулись спиной к доисторическим, продуваемым всеми ветрами зеленым взгорьям.
На проселочной дороге, заросшей посередине травой, стояла машина. Рядом к живой изгороди были прислонены два велосипеда. В изгороди имелись ворота; он остановил велосипед и заглянул через брусья.
Из будки тотчас же вышел бородатый человек.
— Что тебе нужно? — спросил он. Это прозвучало скорее как угроза, подумалось Роберту. Он сошел с велосипеда.
— Я слышал, вам нужен художник. Зарисовывать находки. — Объяснение прозвучало жалко. Он понятия не имел, как на самом деле называется такая работа.
Но археолог только спросил:
— Кто тебя послал?
— Девушка. Сказала, спросить доктора Каванаха. — Он был рад, что вспомнил имя.
— Оставь велосипед.
Роберт перелез через брусья ворот. Поле было глинистым, что не свойственно для местности, сложенной из меловых пластов. По пути он заметил, что тропинка спускается в низину. На самом дне впадины и находилось место раскопок, но, к удивлению Роберта, вокруг него был возведен металлический забор, так что заглянуть внутрь было невозможно.
— Подожди здесь. — Бородач вошел в калитку.
Роберт огляделся.
Над полем стояла неестественная, зловещая тишина. Ни студентов с совками и метелочками, ни фотографов со вспышками. Только чирикала птица на живой изгороди, да где-то вдалеке прошелестела машина. Ветер трепал края пластикового полотна. Больше на поле ничего не было.
Из-за металлического забора вышла женщина. На ней были синий комбинезон и футболка, светлые волосы собраны сзади. Она окинула Роберта враждебным взглядом. — Какая еще девушка?
— Я… я не знаю, как ее зовут. Студентка.
— Она не имела права посылать тебя сюда.
Роберт сморгнул.
— Тогда я пойду. Простите.
Женщина нахмурилась:
— Дай посмотреть на твои работы. Полагаю, ты что-нибудь принес?
Он ее уже где-то видел. Тут до него внезапно дошло, что она, наверное, и есть доктор Каванах. А он-то представлял себе мужчину средних лет в клетчатом твидовом костюме. Роберт неловко извлек альбом и протянул ей.
Она перелистала страницы. Роберт старался держаться уверенно. Он терпеть не мог, когда на его работы смотрят посторонние, но знал, что это ему только на пользу. Рисовал он аккуратно, любил во всех подробностях отображать сложную натуру: машины, деревья, дома. Поначалу она листала быстро, небрежно, но потом замедлила темп, стала всматриваться внимательнее, и он понял, что ей нравятся его работы. Он чуть-чуть приподнял голову.
— Гм, да. Но ты ничему не обучен. А нам нужны разрезы, реконструкции, планы. Тщательные измерения, точность.
— Я могу научиться. — Он облизал губы. — Девушка сказала, вам нужны работники.
Доктор Каванах закрыла альбом и вернула его Роберту. Глубоко вздохнула, уперлась руками в бока и поглядела на свои грязные сапоги. Потом посмотрела на Роберта, задумалась, и он заметил, что глаза у нее голубые и прозрачные.
— Как тебя зовут?
— Роберт Дрю.
— Местный?
— Да.
— На тебя можно надеяться? Не уедешь на каникулы?
— Нет, — пробормотал он.
Она помолчала, потом сказала:
— Послушай, Роберт, это проект очень важен. Его результаты могут противоречить общепринятым теориям, поэтому мы не хотим, чтобы сведения о нем просочились в прессу. Если я обнаружу утечку информации, то выгоню тебя. Понятно?
Он пожал плечами. Что они тут нашли? Сокровища? Золото?
— У нас не хватает людей, хотя именно этого я и хочу. И денег не очень много. Три фунта в час, только наличными. Если кто-то спросит — ты просто помогаешь нам на добровольной основе. Я не стану тратить время на оформление документов.
Он мог бы заработать больше, убирая посуду и вытирая столы в пабе, но слова, которые он сказал Дэну, были правдой. Денег у него было достаточно. А из-за ее неласкового приема Роберт неожиданно еще сильнее захотел устроиться на эту работу.
— Хорошо.
Она вздохнула, как будто до сих пор не приняла окончательного решения. Потом обернулась:
— Пошли.
Металлический забор был высотой в человеческий рост. За ним парила неразбериха: бесконечные траншеи, ломти взрезанной почвы, колышки с веревками, ярлычки с номерами, вбитые в землю. Посередине сидел на корточках бородач, рядом с ним лежал еще один студент и кропотливо очищал какую-то находку, которую Роберт среди глины и разглядеть-то не мог.
Картина была разочаровывающая.
— Я быстро введу тебя в курс дела, — сказала доктор Каванах. — В девяностые годы аэрофотосъемка показала необычную структуру этого поля. Геофизические исследования два года назад подтвердили это. Здесь обнаружилась круговая аномалия. Не такая уж редкая для этих мест, но в то время всё равно не было денег на раскопки. — Она говорила очень быстро, будто читала лекцию группе студентов, ее взгляд метался по взрезанной земле. — Когда мы начали копать, всё изменилось. Эта впадина — возможно, самая знаменательная находка в британской археологии за много лет. — Она указала вниз. — Как тебе эта почва? Не замечаешь ничего необычного?
Роберт скинул рюкзак, присел на корточки, пригляделся. Он ничего не понимал в почвах, но решил, что не помешает проявить усердие.
— Она не такого цвета, — сказал он.
Женщина выгнула бровь.
— Как это?
— Здесь кругом один мел. Белый, с примесью кремня. А это… Я понимаю, рядом река, но всё равно земля какая-то слишком уж коричневая. Шоколадная. Как жженая умбра.
В ее глазах впервые промелькнула искра интереса к нему. Доктор Каванах сказала:
— Да. Это особая форма торфа. С геологической точки зрения — редкая аномалия, лежит на водонепроницаемой подложке из очень твердых пород, совсем не как местные меловые пласты или известняк. Но это еще не всё: эта почва насыщена водой, поступающей, возможно, из родников, скрытых глубоко под землей. Условия, совершенно необычные для этой местности. Вот почему наши раскопки так интересны.
Он встал, отряхнул колени. Сказать было нечего. Ему неё это казалось скукой смертной.
Она, видимо, догадалась об этом, потому что рассмеялась — холодно, невесело.
— И погляди, что мы нашли.
Он всмотрелся. Сначала его глаза ничего не могли различить, взгляд запутался в бесконечном лабиринте траншей. Потом он словно прозрел — так бывает, когда рассматриваешь оптическую иллюзию: из путаницы очертаний вдруг проступила отчетливая правильная форма.
Круг.
Круг из черных бугров, иззубренных, похожих на уголь. Они едва выделялись среди коричневой комковатой глины, и он понятия не имел, что это такое, но бугры образовывали широкое кольцо, метров десяти в диаметре, и их было множество. Он быстро подсчитал. Двадцать четыре.
— Камни?
Ее голубые глаза внимательно всмотрелись в него.
— Нет. Не камни. Древесина. Возраст — четыре тысячи лет. Эти деревья были спилены и установлены здесь еще до того, как было открыто железо, возможно, раньше, чем была придумана керамика и изобретено колесо. — Она присела на корточки, потерла пальцами один из бугров. Теперь Роберт заметил, что желобки на них шли наискось, как канавки для стока дождевой воды на воротных столбах. — Задолго до того, как возникло всё, без чего мы не можем представить свою жизнь: деньги, войны, собственность. Когда люди считали землю живым существом, когда почва и камни разговаривали с ними, когда солнце было могучим огненным глазом, который следовало умилостивить, а по звездам определяли время. — Ее голос смягчился; она подняла глаза на Роберта. — Вот какие они древние, Роберт Дрю! И до сих пор стоят здесь и ждут, когда я открою их заново.
В момент рассказа строгая ученая преобразилась — лицо помолодело, глаза сверкали, и даже голос звучал иначе. Потом она поднялась с колен, отряхнула с них грязь, и ее голос зазвучал так же холодно и враждебно, как раньше.
— Можешь начинать прямо сейчас. Мы сделали фотоснимки, так что нам нужен план северо-западного сектора. Маркус покажет тебе, где это.
Маркус оказался тем самым бородачом.
— Неужели она тебя все-таки взяла! — пробормотал он, глядя вслед женщине, шагающей к будке. — Вот уж не думал.
— А почему такая секретность?
Маркус установил чертежную доску и начал прикалывать к ней лист бумаги; он захлопал на ветру, и Роберту пришлось придержать его.
— Тут дело серьезное. Она хочет получить кредиты. Эти раскопки помогут ей сделать карьеру. Смотри, что ты должен делать.
Работа была сложная, но искусством тут и не пахло. В задачи Роберта входило измерять и зарисовывать всё, вплоть до самых мелких деталей. Но, приступив к делу, он быстро освоился, устроился поудобнее на шатком табурете, подняв колени.
На раскопках было тихо. Двое археологов — Маркус и Джимми — иногда переговаривались, Роберт прислушивался, но чаще всего единственными звуками были тихий скрежет лопат, звон ведер, чавканье сапог в грязи, скрип наполненной тачки. Послеполуденная тишина окутала его теплым пологом; рука рисовала сама собой, а разум погрузился в дремоту, дымчатую и уютную. Но вдруг он вспомнил, что сегодня четверг.
И в тот же миг его охватил страх, привычный и тусклый. Он поднялся откуда-то из глубины, и избавиться от него было невозможно. Будто брызги воды, размывающие рисунок, он замутил и испортил остаток дня.
Завтра была его очередь навещать Хлою.
— Как успехи? — склонился над ним Джимми. — Мы начнем снимать этот уровень, поработаем еще часок или около того.
— Я закончил. — Он поглядел на раскопки, потом перевел взгляд на свой план. Верхушки столбов были обведены тонкой чернильной линией. Они походили на неведомые цветы.
— Вот и хорошо. Тогда помоги нам.
Ему в руки вложили лопату; он изумленно уставился на нее:
— Копать, что ли?
— Умница, догадался. — Роберт уже заметил, что Джимми отличается сарказмом.
Работа была тяжелее, чем он думал. Маркус слегка взрыхлял землю мотыгой, останавливаясь и склоняясь, если замечал что-нибудь интересное, потом Роберт и Джимми лопатами перекладывали вязкий торфяник в тачку, и Джимми ее отвозил. Если слои меняли цвет, порой совсем неуловимо, Маркус приседал на корточки и, чуть не утыкаясь носом в землю, подбирал крошечные осколки.
Роберту стало жарко. Руки, сжимающие гладкую деревяннную рукоять, болели. Остановившись, чтобы выпить глоток воды, он заметил, что с головы до ног перепачкался в бурой грязи; она облепила брюки и футболку, кроссовки погибли безвозвратно.
Джимми ухмыльнулся:
— Завтра принеси комбинезон.
Потом они взялись за совки. Дюйм за дюймом удаляли поверхностный слой. От него шел густой запах гниющего волокна, такой насыщенный, что, казалось, его можно зачерпнуть пригоршней. Встречались и червяки, но больше всего попадалось твердых комков и костяных обломков. Кларисса Каванах вышла из фургона и наблюдала за ходом работы; потом она легко спрыгнула в яму и взяла одну из находок.
— Олений рог, — сказала она.
Роберт распрямил ноющую спину.
Рог был белый, идеально сохранившийся. Тонкие пальцы Клариссы проворно повертели его.
— Смотрите, тут сохранились царапины. Этим рогом копали землю.
Она протянула его Роберту, он взял обломок рога. Кто выронил его здесь? Чьи руки в последний раз держали его?
— Шеф! — из-за металлического забора торопливо выскочил Маркус. — На дороге машина.
Кларисса тотчас же развернулась, взмахнув пышным хвостом.
— Проследи, чтобы они проехали мимо. Погоди, я с тобой. — Она огляделась. — Время позднее. Собирайте вещи, да не забудьте всё хорошенько укрыть. Установите водораспылители. — Уходя, она бросила взгляд на Роберта: — Приходи завтра в девять утра. И помни, никому ни слова. Это всего лишь несколько ям в земле.
Он нахмурился, совком соскреб грязь с лопаты. Чего она боится? Что он позвонит в «Марлборо кроникл»?
Маркус и Джимми собрали ведра и поддоны, увезли их на тачке; оставшись один, Роберт повертел в руках обломок оленьего рога.
И вдруг застыл как вкопанный.
В земле, всего в футе от ближайшего деревянного столба, что-то зашевелилось.
Он отступил на шаг, оглянулся, ища остальных, но понял, что остался за железным забором один. Земля вспучилась пузырями. Из нее что-то вылезало. Круглое, оно извивалось и корчилось, стряхивая комья земли, потом распалось надвое, взмахнуло чем-то — на один страшный миг Роберту показалось, что это крохотные руки. Он выронил осколок рога и присел, затаив дыхание.
Птица.
Она, живая, выбиралась из-под земли, ее перья повисли, облепленные глиной, глаза застилала мутная пелена. Птица отчаянно разевала клюв. Он коснулся ее, не веря своим глазам, и под его пальцами она в панике затрепетала, жалобно пискнула, забила крыльями.
Он погрузил пальцы во влажный торф около птицы, высвободил ее, взял в руки, чувствуя, как под слипшимися перьями отчаянно колотится сердце. Разглядел сквозь грязь ее окраску: синяя и зеленая, с алыми крапинками на крыльях. Он таких никогда не видел.
— Роберт! Помоги-ка нам!
— Иду. — Он не знал, что делать с птицей. Показать им? Странно, но сама мысль об этом испугала его. Эта птица была невозможным, причудливым искривлением реальности. Повинуясь внезапному порыву, Роберт протянул руки и раскрыл ладони. — Лети! — прошептал он. — Скорее!
Птица тяжело задышала. Ее глаза открылись, поглядели на него. Она развернулась, расправила крылья, и он увидел, что они разрисованы прихотливым красно-синим узором. Птица захлопала крыльями, вспорхнула и в мгновение ока скрылась за забором.
Роберт удивленно всмотрелся в землю на том месте, откуда вылезла птица.
Из-за забора выглянул Маркус.
— Ты что, не слышал? Нам нужна помощь с водораспылителями. — Он заметил изрытую землю там, где оставил тщательно выровненную совками поверхность. — Что здесь случилось?
Роберт пожал плечами.
— Не знаю, — еле слышно произнес он.

F. ФЕАРН — ОЛЬХА

Он видел, как птица улетела. Я хотела привязать к ее лапке записку, но он бежал по коридору, и мне пришлось спешно выпустить ее. Она протиснулась в разбитое окно и вспорхнула на ветки. 
Увидев разбитое стекло, он испуганно затих.  В трещину, словно рука, вползла ветка; у него на глазах она росла, проникала в комнату всё глубже, на ней разворачивались листья. Будто в ускоренной съемке. Он схватил меня за руку и оттащил от окна. Стекло рассыпалось и упало на пол. 
— Первый каэр пал, — прошептал он. 

Девять месяцев носила меня
Керидвен в утробе своей.
Сначала был я Гвионом.
Теперь я Талиесин.
Книга Талиесина

Три странных события. Девушка на лошади; Вязель; птица из-под земли. Роберт спокойно обдумывал случившееся.
Наверно, он просто переутомился. В последнее время он сильно уставал. Если так пойдет и дальше, он сломается. Юноша понимал, что прячется под толстыми слоями самозащиты.
А может быть, это случилось на самом деле и он видел их своими глазами. Всем известно, что Эйвбери — это средоточие непознанного. Надо будет поговорить с Макселом.
Но ему в голову опять пришел Вязель, его сумрачный взгляд, загадочные слова.
Вязель. 
На столе возле него благоухали свежие цветы. Они всегда были свежими. Сегодня в хрустальной вазе стояли розы — белые розы, едва распустившиеся, их тонкий запах наполнял комнату. Его взгляд приковала идеально круглая капелька воды на одном из листьев. Она блестела.
Больница была дорогая, здесь тщательно заботились о мелочах. В залитой солнцем комнате на стенах висели картины — спокойные морские пейзажи, далекий закат над лесом. Ничего беспокоящего. Роберт видел их так часто, что почти перестал замечать, видел только зубчатую линию леса на маленьком масляном полотне над дверью. Верхушки леса на фоне неба. Это немного тревожило. За долгие часы, которые он просиживал здесь, его глаза часто скользили по этой картине, и ему чудился терпкий запах деревьев, солнечные поляны среди сосен. Он повесил и одну из своих картин — портрет смеющейся Хлои. Она всегда жаловалась, что он ее не рисует; пришлось взять за образец фотографию. Он вспомнил, как долгие часы просиживал у себя в комнате, разглядывая ее щекастое улыбающееся лицо. Справился он только потому, что убедил себя: это просто упражнение для отработки цвета и техники.
Его глаза медленно двинулись по комнате, ища, на чем бы еще остановиться.
Вязание матери. Большая груда красной шерсти. Он понятия не имел, что именно она хочет связать; ей просто надо было чем-то занять руки. Распятие на стене. Новый халат.
И, как всегда, взгляд опять вернулся к кровати.
Хлоя лежала на груде подушек. За долгие месяцы ее волосы отросли, уже спускались ниже ушей. Ей бы это не понравилось. Она любила стричься коротко, как говорил папа — под Питера Пэна, так, чтобы волосы торчали острыми колючками. С длинными волосами она выглядела старше, но ведь она и вправду стала старше. Вот бы она удивилась: вдруг очнувшись, узнала бы, что она повзрослела.
Что прошло уже три месяца.
В венах на руках у нее были иголки с трубками, ведущими к капельнице, но изо рта и носа трубки убрали, потому что дышала она самостоятельно. Это ставило врачей в тупик. Поначалу они держали ее на искусственном дыхании, но мать убедила их отключить аппарат. «Она может дышать сама. Дайте ей дышать».
Мозговая активность тоже присутствовала — монитор вырисовывал зубчатую линию. Она словно бы спала, как принцесса из сказки, которая погрузилась в сон на сто долгих лет, а жизнь тем временем шла своим чередом. Гудели автобусы, в школе заканчивался учебный год, шли экзамены, дни рождения, наступили каникулы.
Он сдвинул брови. Ее день рождения.
— Какая была неудача! — вслух произнес он. Врачи сказали, с ней надо разговаривать, это полезно, она, дескать, их слышит. Роберт уже почти перестал в это верить.
Он встал, подошел ближе, сел на кровать.
— Помнишь торт? Его принесли прямо сюда. Четырнадцать свечей! Когда их зажгли, дыма было столько, что сработала пожарная сигнализация. Нас всех чуть не эвакуировали.
Он хрипло рассмеялся.
— Ну ты же знаешь маму. Ей всегда надо наделать много шума из ничего.
Все остальные, он прекрасно знал, предпочли бы несколько открыток, цветы, музыкальные кассеты в красивой обертке — какие еще подарки можно сделать человеку, который не разговаривает и не ходит, которого, может быть, вообще здесь нет? Но мама непременно захотела устроить вечеринку, потому что она никогда не сдавалась. Зрелище получилось страшное. На обратном пути, оставшись в машине с глазу на глаз с отцом Макселом, Роберт просто съежился в клубок в темноте, на заднем сиденье, и отец Максел не трогал его, оставил в покое, не сказал ни слова. Им обоим было не до разговоров. Чудовищная, счастливая болтовня матери. Над свертками с нераспакованной одеждой, новыми часами, мобильным телефоном.
Он выдвинул ящик из тумбочки и посмотрел на телефон.
Его регулярно заряжали. Если она очнется, когда мамы не будет рядом, то сможет сразу же позвонить домой.
— Хлоя, она никогда не перестанет ждать. Если бы ты знала, каково нам сейчас, дома. Она отказалась от множества выгодных предложений, например в Америке, да везде, если это требует долгих отлучек из дома. Всё еще играет в сериале про полицейских, идут разговоры о фильме, но без ее участия они не хотят его делать. — Он сел на кровать, взял сестру за руку. Она была прохладная, неожиданно мягкая.
— Каждый раз, когда звонит телефон, она подскакивает. Не думает ни о поклонниках, ни об интервью — не то что раньше. Всё это — актерская игра.
Держать ее за руку. Будь она в сознании, он ни за что бы так не сделал. Если сейчас она шевельнется, он выронит ее пальцы, потому что она изумится и отпустит что-нибудь саркастическое. Она всегда говорила ему колкости, вдруг осознал он. Ему хотелось извиниться за рисунок с Калли, но это означало бы признаться, что он открывал ее дневник. Она бы взбесилась. Если бы могла слышать.
Он резко выпустил ее руку и встал. Его время кончилось. Теперь он может с чистой совестью уйти, но сначала надо было кое-что сказать.
Он обернулся, посмотрел на нее сверху вниз — на неподвижную девочку в розовой пижаме. У нее на запястье отсчитывали время новенькие часы.
— Я тебя видел. В Фолкнеровом Круге. Я знаю, это была ты, Хлоя, так что не говори мне, будто это не так. — Голос у него был сердитый; он не стал менять тона. В последнее время он часто на нее сердился. — В чем дело? Ты умерла, а это был твой призрак? Или твоя душа покинула тело и бродит по холмам? Происходит куча непонятных вещей, и мне это не нравится. Хлоя, прекрати эти фокусы! Ты меня слышишь? Слышишь? 
Он сорвался на крик. Его трясло от собственной ярости, и тут неведомо откуда нахлынула уверенность, что она его слышит, что сейчас она откроет глаза, сядет, зевнет. Он затаил дыхание, ждал, что это вот-вот произойдет.
С минуты на минуту. 
Но она оставалась прежней. Он разжал кулаки, перевел дыхание. Опять эти старые фантазии. Возвращаются снова и снова.
Дверь открылась, заглянула толстая медсестра Мэл:
— Всё в порядке?
— Да. — Вероятно, они услышали его крик.
— Хлое пора помыться.
— Хорошо, — сказал он. — Ухожу. — В дверях он оглянулся на сестру. — Я знаю, Хлоя, ты не испытываешь ко мне ненависти. Правда?
Ответа не было. Выждав мгновение, он вышел.

* * *

В газетном киоске на главной улице он купил банку колы, прислонился к стене, отпил глоток. До чего же приятно снова ощутить на коже теплое солнце! Он только сейчас понял, что его бьет озноб, что пот на спине давно высох. Он надел солнечные очки. Мир окрасился в сумасшедший желтый цвет.
— Эй! Тебя подвезти?
На светофоре остановилась машина — старая, грязноватая. Дверь распахнулась, выглянула девушка с ярко-рыжими волосами.
— Мы возвращаемся в Эйвбери. Садись.
Девушка была из группы почитателей Котла. Он допил банку, швырнул ее в урну у фонарного столба и сел в машину.
Впереди, рядом с ней, сидела еще одна девушка.
— Прости за беспорядок.
В машине пахло духами. На ветровом стекле висели кусочки хрусталя, из динамиков у него за головой доносилась диковинная музыка — похоже, индийская. Мировой фольклор.
— Меня зовут Роза. — Она переключила передачу. — А это Меган.
— Привет. А я Роберт.
Она выключила музыку.
— Вязель сказал, мы тебя увидим.
Роберт изумленно уставился ей в затылок. — Чего?
Она усмехнулась своей соседке, как будто им было ведомо то, чего не знал Роберт.
— Он удивительный человек. Сказал, ты непременно появишься, потому что ты — часть этого. Ты втянул его в священный круг.
Роберт с трудом проговорил:
— О да. — Он откинулся на спинку сиденья и стал глядеть в окно, мечтая, чтобы она снова включила музыку и ему не пришлось продолжать разговор. Надо было ехать на автобусе. Если Дэн узнает, до конца жизни проходу не даст.
Они пересекли шоссе М4; дорога свернула в Роутон, стала петлять вдоль ручья, среди зеленых лугов. Проезжая мимо «Трех бочек», вторая девушка спросила:
— Ты живешь в Эйвбери?
— Неподалеку.
— Везет же. Здесь такие чудесные места.
Он ничего не ответил; Роза поглядела на него в зеркало.
— Наверно, ты думаешь, что у нас крыша слетела. На самом деле мы никакие не хиппи. Я студентка, изучаю медицину. А у Мег маленький ребенок. В нашей группе мы все из разных мест, некоторые даже из Европы. Мы собрались здесь впервые.
Ему это было ничуть не интересно, но он спросил:
— Из-за сновидений?
Она пожала плечами:
— Сновидения были необычные. Невероятно живые. Я бродила по морю, по щиколотку в воде, и рядом был пляж, и я на нем гуляла совсем одна. Небо было серое, как будто собирался дождь, и ветер раздувал на мне куртку. Я его чувствовала.
Он кивнул. Машина поползла вверх по крутому склону холма.
— Потом я посмотрела на морское дно. И увидела, что вместо песка оно усыпано буквами, очень-очень мелкими. Миллионами букв. И все одинаковые. Буква «Д».
— «Д»?
Она рассмеялась:
— Чудно, правда? Я написала об этом на веб-сайте нашей группы. Почти мгновенно получила кучу ответов. Еще восемь человек из нас тоже видели точно такие же или похожие сны. У одних дело происходило в лесу, у других в комнате или в здании. Но всегда присутствовала одна из букв алфавита. Мы сложили их вместе. И получили слово, которое знает Вязель.
— Даркхендж, — проговорил Роберт. И тут он похолодел: его внезапно осенила страшная догадка. — Даркхендж! — Он прикусил губу. — Я думаю… Вам известно, что оно означает?
— Погоди-ка. Мы договорились, что подберем его здесь.
Тропинка для верховой езды. Множество подобных ей спускаются с Риджуэй, древней дороги, проходящей по гребням холмов; отсюда до нее довольно далеко. Как только Роза свернула на нее и выключила мотор, в раскрытые окна влилась просторная сельская тишина. Меган открыла дверь и поглядела вверх на тропу.
— Вон он идет.
К ним спускался Вязель. Несмотря не послеполуденную жару, он всё еще был одет в темный костюм. По обе стороны от белой тропинки колыхались золотистые поля, по ним пробегал ветерок, и беспокойные волны колосьев непрестанно меняли цвет и оттенок. Над головой широко раскинулся голубой купол неба.
Вязель помахал им. Роберт услышал шорох его сапог, увидел в воздухе тонкую меловую пыль. Он вышел из машины и прислонился к ней в ожидании.
Темноволосый человек подошел к нему и остановился.
— Я говорил им, что ты вернешься.
Роза протянула ему бутылку воды; он взял ее и с наслаждением выпил, глядя вверх, на гребни холмов.
— Я всегда любил эти места, — тихо проговорил он. — Хорошо бы закончить всё здесь.
— Послушайте, — с трудом заговорил Роберт. — Что означает «Даркхендж»?
Вязель отпил еще один глоток. Потом старательно закрыл бутылку.
— Я думал, ты, Роберт, уже понял. Мало того, ты, наверное, видел его своими глазами.
— Я не…
— Не ври мне. — Вязель быстро поднял на него темные глаза. — Он там, внизу, в долине, верно? Около реки. Я чувствую, как он рождается, чувствую, как он выходит из земли.
Девушки внимательно слушали. Роза сказала:
— Это должна услышать вся группа. Вязель кивнул:
— Согласен. Но захочет ли Роберт пойти с нами? Роберт пожал плечами. Ему и хотелось, и нет. Если Дэн увидит его в этой компании — со свету сживет.
— Ну что, поехали? — Вязель жестом пригласил всех в машину. Пальцы у него были длинные, тонкие.
Роберт упрямо стоял на своем.
— Откуда вы знаете, что я его видел?
Вязель прошел мимо него и открыл дверь машины. Устало сел на горячее кожаное сиденье, уперся ногой и приборную панель и снова отпил. Улыбаясь, поглядел на ячменные поля.
— Одна маленькая птичка пропела,  — тихо молвил он.

Мешок из журавлиной кожи

H. УАТ — БОЯРЫШНИК

Мы ехали всю ночь, через лес. Дороги были плохие, карету трясло на ухабах. В лесу было темно, деревья подступали все ближе и ближе, а позади слышался тихий шелест, как будто дул ветер — где-то далеко, но не здесь. 
Мне показалось, будто он хочет извиниться, но он так и не произнес ни слова. Только оглядывался назад, через плечо. 
Потом среди деревьев показались огни. — Вон он, — сказал мой спутник. — Второй каэр. Здесь, Хлоя, тебе ничего не грозит. 
Хоть бы он снял эту свою дурацкую маску! 

Страшен гнев богини, которая преследует меня.
Книга Талиесина

Они доехали до Эйвбери в полном молчании, если не считать призрачной музыки, потом сквозь широкий провал в насыпи свернули на Грин-стрит и остановились под деревьями. Дорога была тихая, укутанная листвой. Как Роберт и ожидал, в роще спряталось несколько палаток, в жарком воздухе витал кисловатый запах дыма.
— Вы все здесь встали лагерем?
Роза рассмеялась:
— Большинство из нас предпочитает комфорт. Я остановилась в гостинице, где подают завтрак. У некоторых есть автофургоны.
Роберт поглядел на Вязеля:
— А вы?
Тот ответил своей всегдашней загадочной улыбкой.
— Не беспокойся. Лучше расскажи нам о кромлехе.
Им сварили горячий кофе; запах у него был густой, а вкус и того лучше. Роза собрала всех у костра; люди расселись в кружок, прихлебывали кофе и с любопытством смотрели на Роберта. Ему отчаянно захотелось придумать какой-нибудь предлог и исчезнуть; он как раз набрался храбрости сделать это, как вдруг Вязель поднял руку, призывая к молчанию. Когда стал слышен только шелест ветра в листве над головой, Вязель заговорил:
— Роберт видел Даркхендж. Роберт, расскажи людям о нем.
Роберт нахмурил брови.
— Мне велели хранить это в тайне.
— Только не от нас. Мы и так уже всё знаем. — Вязель снял с шеи небольшой кожаный мешочек и положил его перед собой. Его куртка, заметил Роберт, была поношена и потерлась на рукавах.
Группа выжидательно замерла. Роберт пожал плечами, набрал в грудь побольше воздуха и заговорил:
— Это круг, и он сделан из дерева. Из древних стволов. Они над ним страшно трясутся. Раскопали пока еще не очень глубоко, так что видны только верхушки столбов. Не знаю, глубоко ли он уходит. — Он поднял глаза. — Это его вы называете Даркхендж?
Вязель улыбнулся, но ничего не ответил. Один из мужчин спросил:
— Кромлех из дерева? Неповрежденный? Быть того не может.
— Та женщина объяснила мне — это редчайшее совпадение. Его сохранили запертые между пластами слои воды. По правде сказать, они и сами не сразу поверили своим глазам. Самую главную среди них зовут доктор Каванах…
Он запнулся. Рядом с ним Вязель тихо ахнул:
— Кларисса Каванах?
— Да.
— Вы ее знаете? — спросила Роза.
Вязель горестно почесал подбородок.
— Знал когда-то.
— Она неукротима. Если догадается, что я вам рассказал…
— Роберт, не волнуйся. — Роза похлопала его по плечу. — Среди нас никто тебя не выдаст. Ты никак не связан с нами.
— Разве что кто-нибудь меня увидит с вами.
— Сколько времени это займет? — Один из мужчин вопросительно посмотрел на Вязеля. — Когда они его выкопают?
Тот пожал плечами:
— Неделя или две. Древесина должна всё время оставаться влажной; работать придется быстро. Кларисса не станет терять время. Кромлех расчистят, а потом… снесут.
— Как — снесут? — Роза побледнела от ужаса. Вязель поглядел на нее, на солнце блеснул его странный шрам в форме звезды.
— К сожалению, да. Археология по сути своей — наука разрушительная. Чтобы выяснить, для чего сооружен этот кромлех, определить время его постройки, способ, которым его воздвигли, надо его сломать. Очутившись на воздухе, древесина начнет гнить, так что они постараются сохранить его. Столбы вытащат, поместят в какой-нибудь закрытый сосуд и подвергнут обработке. Вы сами понимаете — это неизбежно.
— Они должны оставить его в покое, — прорычал Том. — Там, где он стоит.
Вязель развел тонкими руками:
— Конечно, от этого было бы гораздо больше пользы. Потому что знания, которые они получат, никому не нужны. Для чего им дата? Время движется только у нас в сознании, больше нигде. Цель, для которой построен этот кромлех, сокрыта в месте, где он стоит, и в нем самом. Кромлех — это врата. Его нельзя отпереть лопатами.
— А вы всё о нем знаете? — тихо спросил Роберт.
Вязель посмотрел на него, и улыбка исчезла с его лица.
— Да. Знаю.
В наступившем молчании прозвучал голос Меган:
— Неудивительно, что они хотят сохранить это в тайне. Пресса поднимет шум. В Эйвбери стекутся всевозможные духовные искатели, неоязычники, местные активисты, лозоходцы…
Роберт в отчаянии закрыл глаза.
— Это их работа. И она только-только начала мне нравиться.
— Но она тебе не нужна. Ты же сам так сказал. — Голос Вязеля был тих.
Роберт открыл глаза и испуганно посмотрел на него.
— Откуда вы знаете, что я говорил и чего не говорил? — Он сказал об этом только Дэну. Еще до того, как впервые увидел Вязеля.
— Потому что я отпил из Котла, Роберт, и от моего взгляда ничто не спрятано. — Вязель неторопливо раскрыл мешок. — Я питался орехами мудрости. Кстати, об орехах… — Он достал пригоршню мелких ядрышек — лесные орехи, как показалось Роберту, даже с листьями — и положил их на землю: — Угощайтесь.
Люди переглянулись, и к орехам потянулись руки. Роберт сказал:
— Мне пора идти.
Вязель кинул себе в рот несколько орешков и прожевал. Прислонился к стволу дерева; на его лицо и глаза легла прохладная зеленая тень.
— Во-первых, Роберт, мне нужна от тебя одна услуга. Я хочу увидеть кромлех.
— Это невозможно…
— Только увидеть. Ты можешь сказать мне, где он находится, но, думаю, там приняты меры предосторожности.
— Забор, — неохотно выдавил Роберт.
— Электрифицированный?
— Вряд ли.
— Это всё?
— Там, в фургоне, ночуют двое. Маркус и Джимми. У Джимми есть собака. — Он покачал головой, внезапно разозлившись. — Калитка заперта, а у меня нет ключа. Если хотите проникнуть туда, действуйте сами. Не впутывайте меня. — Он встал и сразу почувствовал, что прошло немало времени: жаркий день сменился вечерней прохладой. Вязель внимательно смотрел на него, его спокойные глаза скрывались в тени.
— А кто оттуда появился? Всего лишь птица?
Роберт чуть не поперхнулся.
Вязель насмешливо расхохотался; Роберт медленно сел. Потом заговорил:
— Та птица. Как это могло произойти? Она вылезла из земли, живая и здоровая. Я таких никогда не видел. — Он покачал головой. — Случилось много странного… Мне надо спросить у вас… у кого-нибудь…
— Знаю. — Вязель оглянулся по сторонам. — Видите? Это уже начинается. Как я и предсказывал.
— Откуда появилась эта птица?
— Из Аннуина.
Для группы это слово что-то означало, но Роберту оно было незнакомо.
— Где это?
Но Вязель взглянул на Розу и вместо ответа сказал:
— Мне кажется, Роза хочет тебя о чем-то спросить.
Она испуганно воззрилась на него:
— Мастер…
— Я же сказал, зовите меня Вязель, — тихо перебил он. — Спроси у мальчика. Тебя что-то беспокоит.
Роза нахмурилась, потерла кончик носа и вздохнула. Потом сказала:
— Прости, Роберт, но он прав. Кто такая Хлоя?
— Что-что?
— Когда я попросила тебя назвать слово, ты выбрал это имя. Хлоя.
— Моя сестра, — коротко ответил он. С трудом поднялся на ноги. Его разбирала злость: они проникали сквозь невидимую стену, которую он воздвиг вокруг себя. А больше всего он злился на Вязеля, за то, что он смотрел на него своим непроницаемым взглядом, никогда не отвечал на его вопросы — всегда призывал на помощь остальных. — Спросите лучше его, — огрызнулся Роберт. — Вашего друида. Он же заявляет, что ему ведомо всё на свете.
Наступило молчание, такое глубокое, что стало слышно, как среди листвы продуваемого ветром боярышника высвистывает песню из трех нот невидимая птичка.
Вязель встал, прошел мимо угасающего костра, мимо рассевшихся на траве слушателей, приблизился к Роберту, Не сводя с него глаз. Роберт отступил на шаг. Отступил не раздумывая и оттого разозлился еще сильнее. Но отстраниться всё же не успел: Вязель вытянул руки, узкие, длинные ладони, и слегка прикоснулся кончиками пальцев к груди.
Роберт не шелохнулся.
— Один из даров, какими обладает поэт, называется «имбас фороснаи», — тихо произнес Вязель. — Способность извлекать знание. Например, теперь я знаю, где ты живешь; знаю, что твоя мама — актриса, а отец — помощник режиссера в небольшом театре в Оксфорде. Знаю, что ты видишь мир в красках и формах, как видит его художник. Я знаю, что Хлоя — твоя сестра и что три месяца назад она упала с лошади в Фолкнеровом Круге.
Вся группа у него за спиной погрузилась в молчание, то ли смутившись, то ли удивляясь.
— И с тех пор, — хриплым шепотом продолжал Вязель, — она лежит между сном и явью, между жизнью и смертью. Она провалилась в Аннуин. В Потусторонний мир.
Роберт отшатнулся. Заскрипели деревья. По его нервам, по коже словно пробежал электрический импульс, от которого волосы встали дыбом. Вязель шагнул следом за ним, не отставая.
— И теперь я знаю, что ты испытываешь, знаю о долгих изнурительных часах у ее постели, о твоих мечтаниях, о затянувшейся тишине в доме, о невысказанном горе, которое лежит на тебе, как гнет, которого никто не в силах снять.
Они долго смотрели друг на друга.
— Нет, — еле слышно, но твердо проговорил Роберт. — Ничего ты не знаешь.
Молчание натянулось, как струна. Потом губы Вязеля медленно раздвинулись в улыбке.
— Может быть, и нет.
И в тот же миг, будто невидимая волна, на него свалилась усталость. Он пошатнулся, и Роберт машинально протянул руку, чтобы поддержать его.
Роза вскочила:
— Мастер…
— Не волнуйтесь за меня. — Он устало провел рукой по лицу. — Спасибо, Роза. — И поднял глаза. — Мы пойдем завтра ночью. В полночь. Нам будет легче, если ты достанешь ключ от калитки.
— Не смогу. Вязель кивнул:
— Опасайся Клариссы Каванах. Она полна гнева. И честолюбия.
Он отошел и сел рядом с Розой.
Взгляд Роберта беспомощно блуждал.
— Я не смогу достать ключ, — с жаром воскликнул он. — Никак не смогу.
Вязель взял орех и бросил ему.
— Сможешь. — Потом опять прислонился к насыпи и закрыл глаза. Тихо произнес: — Ты сделаешь всё, чтобы найти Хлою.

* * *

Не помня себя от ярости, он шагал по деревенской улице и чуть не столкнулся с Дэном.
Дэн бросил на него всего один взгляд и сказал:
— Пошли ко мне. У меня есть новые записи…
— Нет. Спасибо. — Роберт рассеянно огляделся. Потом вошел в церковный двор и сел на траву. Дэн следовал за ним.
— Что с тобой стряслось?
— Сегодня пятница. Как ты думаешь, что такого могло стрястись?
Дэн нахмурился:
— Прости. Я забыл.
— Хотел бы я тоже забыть.
— Пошли посмотрим на тех чудаков.
— Тебя я уже повидал. С тобой никто не сравнится.
— Тогда пошли в кино.
Роберт пожал плечами.
— А в паб?
— Я лучше пойду домой. — Он встал. — Для разнообразия.
— Как твоя работа?
Роберт поморщился:
— Ничего. Рисую помаленьку. Однако никакого творчества. Сухость одна. Без эмоций. Только сотни мелких штрихов, показать, что где лежит. — Он пожал плечами. — Мне не разрешают рисовать то, чего там нет. А ведь только этим и занимается настоящий художник.
Дэн скорчил изумленную рожу.
— Вот оно что! А я-то гадал, почему я провалил экзамен на свидетельство о среднем образовании! И что они вам накопали? Кучу камней?
Роберту не хотелось продолжать этот разговор.
— Рано говорить. — Он достал руки из карманов, обнаружил в ладони лесной орех и швырнул им в Дэна. Тот одной рукой поймал его и вскричал:
— Есть!
— Увидимся в воскресенье.
Он отошел на три шага, как вдруг его догнал голос Дэна:
— Откуда у тебя эти орехи?
Роберт помолчал. Потом ответил:
— Из Аннуина.

D. ДУИР — ДУБ

Кажется, этих крепостей — великое множество, и каждая находится всё глубже и глубже в лесу. Эту он называет вторым каэром. Стеклянным Замком. 
В ней светлее, чем в прошлой. Стены его — всего лишь зеленоватая мерцающая пелена, прозрачная, через нее видны склоны, которые еще вчера были покрыты травой, а сегодня на них то тут, то там пробиваются молодые ростки деревьев. 
Прошлой ночью (хотя здесь всегда ночь) он поднялся на крышу и долго стоял, глядя на восток. Я подошла сзади и спросила: 
— Что случилось? 
Он редко отвечал на мои вопросы, однако на этот раз снизошел: 
— В мире открывается скважина. Через нее уходят птицы и летучие мыши. Вытекает сила. 
— Когда ты меня отпустишь? — сердито спросила я. 
Его глаза озадаченно взглянули на меня. Сегодня на нем была новая маска — из дубовых листьев. 
— Куда? — спросил он. 

Летал я в обличье ворона,
Прыгал, как лягушка.
Оленем в густых лесах
Сбежал я из тяжких оков.
Книга Талиесина

Но ведь кто-то же это проделал! — Кларисса Каванах в ярости сложила руки на груди. — Может, лисица?
— Откуда я знаю! — Маркус вжал голову в плечи. — Кстати, лисы умеют рыть землю?
— Еще как умеют, — буркнул Джимми.
Светловолосая археолог огляделась.
— Если это искатели сокровищ с металлодетекторами, они зря потратили время.
— Босс, за забор никто не заходил. И Макс за всю ночь ни разу не залаял.
— Но он все-таки подходил к калитке, — тихо заметил Маркус. — Помнишь? Зарычал на кого-то.
У них за спинами Роберт приколол к чертежной доске новый лист бумаги. Он сидел, опустив голову; на него никто не обращал внимания. Да заметили ли они вообще, что он пришел? Он передвинулся так, чтобы видеть подкоп.
— Больше похоже, что кто-то не забрался внутрь, и, наоборот, вылез отсюда наружу.
Кларисса метнула на него презрительный взгляд. Потом сказала:
— Пора за дело. Выключите водораспылители. Мы и так уже потеряли слишком много времени.
Стояла суббота, но они трудились не покладая рук. Зарисовав всё, что было найдено, Роберт вошел внутрь кромлеха и вместе с остальными стал аккуратно выкапывать столбы остроносым совком. Он проработал несколько часов, не замечая времени, с головой углубившись в дело, аккуратно разбивал совком мелкие крупинки почвы, наслаждался игрой бесчисленных оттенков коричневого, золотого, охры — все краски мира перекрывали друг друга тончайшими слоями, и каждый слой, исчезавший под его совком, уносил с собой целые столетия, наполненные воспоминаниями о людях, которые жили и умирали, вели войны, строили империи. Вязель сказал, время — это всего лишь круг в людском сознании, но здесь оно ощущалось воочию, дремало, притаившись, в вонючей, пересохшей, гудящей мухами торфяной яме. Роберт то ложился, то вставал, то приседал на корточки, то опускался на колени — и чувствовал, как на кожу ложатся отпечатки былых времен. Он извлекал из земли и распутывал слипшиеся комки волокнистой массы, находил в ней обрывки давно умерших листьев, насекомых, не потерявших своего облика в лишенной кислорода водянистой жиже. Работа увлекла его — так бывало, когда он зарисовывал что-нибудь очень тонкой кисточкой. Он почти прижимался лицом к земле, расчищал иззубренные края обугленных столбов, и древние стволы были гладкими и твердыми, как камень.
Рядом с ним трудились остальные — Джимми с наушниками на голове, Кларисса и Маркус время от времени переговаривались вполголоса. На краю поля лежал Макс, немецкая овчарка; заслышав на дороге машину, он настораживался и поднимал голову.
Когда пришло время обеда и Роберт с трудом разогнул натруженную спину, стало ясно, что деревянные столбы не отделены друг от друга. Одна сторона у них была гладко обтесана, они соединялись друг с другом, образуя стену, непроницаемую черную изгородь. Только в одном месте — там, где копал Маркус, — была прогалина, видимо, служившая воротами. Находок больше не было. Ничего — ни обломков рога, ни золота, ни угольков от костра.
— В центре должно что-то быть.
Роберт оглянулся. Рядом с ним стояла Кларисса Каванах. Сегодня ее светлые волосы были заплетены в растрепавшуюся косу, плохо сидящий синий комбинезон протерся на коленях. Поймав ее задумчивый взгляд, устремленный вдаль, Роберт подумал, что она, пожалуй, старше, чем ему казалось. На коже уже залегли мелкие морщинки. Она обернулась; Роберт поспешно отвел взгляд. Но сказала она только:
— Ты очень внимателен, правда?
Он пожал плечами.
— Я тоже. — Она отвернулась. — Самое главное тут — центральное захоронение. Вокруг него и были построены ров и деревянная изгородь, плотная, бревно к бревну, чтобы никто не мог заглянуть туда, а уж тем более забраться. Только знать. Священники, короли, военачальники.
— Колдуны, — вполголоса добавил Роберт.
Она пожала плечами, углубившись в свои мысли.
— Может быть. — Потом, будто вдруг вспомнив, неожиданно спросила: — Кто были те люди, с которыми я тебя видела вчера в Эйвбери?
Он замер.
— Вчера?
— Да. Мне показалось, ты собирался пойти в какую-то больницу.
— Я там и был. — Он уловил в собственном голосе панику и постарался взять себя в руки. — А это мои друзья. Они меня подвезли. — «А тебе какое дело?» — вертелось у него на языке, но она устремила на него задумчивый взгляд, будто внимательно изучала.
— Я подумала… Там, на переднем сиденье, был человек. Темноволосый. Кажется, я его узнала.
— Вязель, — напрямик заявил Роберт.
Она сдвинула брови.
— Нет, его звали не так. Он живет здесь?
— Наверно, да.
— Если это он… — проговорила она скорее про себя. Потом оглянулась. — Послушай, Роберт, не мое дело советовать тебе, с кем встречаться, а с кем нет, но хочу предупредить: если о наших раскопках пойдут разговоры, я буду считать, что виноват в этом ты.
— Это несправедливо, — процедил он.
— Может быть, но уж меня-то с Маркусом ни в чем нельзя заподозрить, а за Джимми он ручается.
— Знают и другие! Та девушка в пабе!
— Это мои студенты. Они не станут мне мешать. — Она приблизилась к нему. — И тебе не советую. Эти раскопки для меня очень важны. Многим археологам за всю их карьеру не удается найти ничего подобного. И я никому не позволю встать у меня на пути.
Она окинула его суровым взглядом и вернулась в центральную часть кромлеха.
— Пойди поставь чайник.
Он вошел в полутемный фургон, наполнил чайник и со злостью брякнул его на плиту. Как она смеет так с ним говорить! Не нужна ему ее дурацкая работа, и ему дела нет до ее карьеры. Так и не сумев найти спички, он в сердцах захлопнул шкафчик, прислонился к сушилке, сердито выглянул в крошечное окошко. Потом оглянулся.
Первым делом он запер дверь фургона и задвинул шпингалет. Потом вошел в кабинет. Там стоял стол, заваленный бумагами, поддон с осколками кости, россыпью лежали инструменты. К доске для объявлений были приколоты квитанции и счета. А рядом в стену был вбит крючок, и на нем висели ключи.
Роберт выглянул в окно. Внутри металлического забора никого не было. Ему вдруг пришло в голову, что этот железный забор исполняет ту же роль, какую много столетий назад играла деревянная изгородь: не дает посторонним увидеть тайны, скрывающиеся внутри.
Он отвернулся от окна и снял с крючка связку ключей.
Тот, что отпирал калитку в заборе, был большой, сразу отличался от других; Роберт видел его сегодня утром в руках у Маркуса. Но если его взять, они сразу заметят.
Он повесил ключи обратно и открыл ящик. Бумаги. Ручки. Коробка скрепок, ластики, огрызки карандашей. Коричневый конверт со штампом «Слесарный магазин Терстена». Этот магазин стоял у автобусной остановки в Суиндоне. Роберт приоткрыл конверт — оттуда выскользнул ключ.
Запасной ключ от калитки.
— Роберт! Принеси пластиковых пакетов!
Из-за забора выглянул Джимми; Роберт молниеносно сунул ключ в карман, пакет — обратно в стол и выскользнул в кухню.
— Иду! — крикнул он, схватил со стола спички, чиркнул и зажег голубое пламя. — И чай уже почти готов.
До самого вечера ключ оттягивал ему карман. Если наконец удавалось хоть ненадолго о нем забыть, ключ тотчас же давал о себе знать: втыкался в тело, когда Роберт вставал на колени или распрямлял затекшие ноги. Комья торфа осыпались с рукавов, колен, облепили даже серебристую фольгу, в которую Мария завернула сандвичи, испачкали ручку выщербленной чайной кружки. Руки почернели, под ногтями темнела грязь. Гнев Роберта понемногу остывал, ему на смену приходили угрызения совести.
Он уже жалел, что взял этот ключ. Может, вернуть его на место, пока никто не заметил? Или лучше просто сказать Вязелю, что он не сумел его достать? Но поэт каким-то сверхъестественным образом видит всё насквозь. Например, он знает о Хлое.
Уровень почвы неуклонно понижался. К четырем часам пополудни деревянная изгородь выступала из земли уже на метр, а они еще не докопались до ее основания. Присев на корточки, Роберт вдохнул гнилостный запах торфа; потом взял в руки большой комок и разломил его.
Внутри лежал жучок. Маленький, блестящий, превосходно сохранившийся.
Он улыбнулся, коснулся жука, а в следующий миг, судорожно дернувшись от ужаса, чуть не раздавил его.
Жук зашевелился. Сполз ему на запястье и там застыл.
Потом расправил крылья и улетел.
Роберт оглянулся.
Вокруг кишели жуки. Сотни жуков. Они появились откуда ни возьмись. Выползали из-под кромлеха, из земли, насыпанной в тачки и ведра. В воздухе повисло жужжание, искорками вспыхивали радужные надкрылья — бронзовые, золотые, зеленые, блестящие, как фольга.
Они выходили на свет из-под земли, как птица, как те, кто соорудил это святилище.

* * *

— Как вы думаете, — спросил он в тот же вечер у отца Максела, сидя рядом с ним в саду возле пасторского дома и отряхивая землю с ладоней, — Хлоя когда-нибудь очнется?
Священник скрестил большие ноги в сандалиях. Закурил, искоса бросил взгляд на Роберта. Как обычно, не выказал удивления. Помолчав, ответил:
— Возможно. Во всяком случае, многое изменится. — И загасил спичку. — Состояние Хлои — загадка для врачей. Никто из них не понимает, что с ней происходит. Даже тот специалист, которого вызвала твоя мама. Аномальная ситуация.
— Опять это слово.
— Какое слово?
— Аномалия. — Он резко, болезненно рассмеялся. — Она сохраняется неизменной. Как древесина в том кромлехе. Ни живая, ни мертвая.
Сначала отец Максел ничего не сказал. Потом склонился вперед и подул дымом на розы.
— Тебе тяжело, сынок?
— Пожалуй, да.
— Существуют две возможности, ты это знаешь. Может быть, она очнется — только вероятность этого с каждым днем всё меньше. Или угаснет. Деятельность мозга прекратится.
— И тогда отключат приборы жизнеобеспечения? Мама ни за что…
— Может быть, ей придется согласиться.
— И это говорите вы?
Священник тяжело пожал плечами:
— Роберт, когда мозг умер — это значит, время пришло. Церковь считает, что нельзя искусственно оттягивать смерть. Ты это знаешь. А что касается Кэти… — Он нахмурился. — Когда… если… если время наступит, она поступит так, как нужно.
Роберту не хотелось отвечать. Разговор шел как будто бы и не о живом человеке — о нахальной, неуступчивой Хлое, которая обожала кошек, командовала подругами, не ела мороженое, потому что от него портятся зубы, но тратила все карманные деньги на конфеты. Он нащупал в кармане ключ, крутил в руках, пока не осознал, что это такое. Отец Максел молча курил. Вокруг становилось всё темнее, по летнему саду разливался запах лаванды и горевшей свечи — она стояла на столе, на ее огонек летели мотыльки и падали, обжегшись, пока отец Максел не загасил пламя толстыми сильными пальцами.
— Иди домой и ложись спать, — проворчал он. — Ты нужен матери.
Роберт сказал:
— Я нашел дневник Хлои.
Максел не проронил ни слова.
— Она написала… обо мне. О том, что я схватил один из ее рисунков и стал над ним смеяться. Я об этом совсем забыл. А она, оказывается, сильно обиделась.
Максел поглядел на розы. Потом сказал:
— Не придавай этому слишком большого значения. Девочки ее возраста…
— Но я совсем забыл о том случае. О чем еще я забыл?
— Вы поссорились. Это бывает.
Роберт кивнул. Слова Максела его не убедили.

* * *

Над холмами стояла тишина. Роберт ехал на велосипеде из Эйвбери, почти не встречая машин, однако в окнах паба еще горел свет. Лунный свет заливал огромные камни, серые силуэты, застывшие в невообразимом громоздком молчании. В их очертаниях на фоне звезд проглядывали причудливые лица, острые носы, сдвинутые брови. Он обогнул церковь, громко зашуршав шинами по сухому гравию, покатил вдоль длинной стены, по безмолвной улице, освещенной всего одним тусклым фонарем, свернул за угол, переехал по мостику тихо журчащий ручей Уинтербурн, почти пересохший. Под мостом в камышах закопошилась потревоженная утка.
На дороге к дому было совсем темно. По обе стороны тянулись нестриженые живые изгороди, полные теней. Он замедлил ход. Потом остановился, спустив одну ногу на землю. В темноте слышалось только его собственное громкое дыхание.
У ворот кто-то стоял.
Роберт видел только темную фигуру человека, прислонившегося к дубу. Но он знал, кто это.
— Как вы узнали, где я живу? — еле вымолвил он.
Вязель выпрямился. На его лице лежала маска из черно-зеленых теней.
— Я же тебе говорил, это один из талантов поэта. Одна из трех капелек Котла. — Он поднял правую руку тыльной стороной к Роберту; тот увидел, что ладонь обожжена — на белой коже выделялись три ужасных шрама. — Знание порой дается нелегко, — тихо проговорил Вязель. — Ты уже и сам это понял.
Он склонил голову, поглядел на Роберта.
— Ты принес ключ. — Это был не вопрос.
— Да. Послушайте…
— Она тебе угрожала? — спросил Вязель. — Это потому, что у нее у самой на душе неспокойно. Она чувствует, что я здесь, ждет меня. — На миг он опечалился, улыбка исчезла с его губ. — Знание не дается даром, Роберт, его приходится красть. Стащить из-под носа у мудрецов, из Котла, заваренного Музой, как Прометей украл у богов огонь. Они наказали его за это. Много веков орел прилетал и клевал ему печень. Об этом ты и сам знаешь.
Роберт нажал на педали и проехал мимо него, открыл калитку.
— Я передумал, — твердо заявил он. — Я в этой затее не участвую. Хочу, чтобы она прекратилась.
— Она не прекратится. — Вязель подошел к нему и встал за спиной. — Что бы ни делал ты или я, кромлех выходит на свет. Но он дает нам исключительную возможность. Даркхендж — это врата. — Его голос изменился, из него улетучилось былое спокойствие. — Роберт, чего бы ты хотел больше всего на свете?
— Вы сами знаете. — Роберт обернулся к нему.
Вязель кивнул. Звездный свет упал на шрам в виде звезды у него на лбу, и тот вспыхнул серебристым сиянием.
— Тогда принеси ключ. В полночь. Потому что для меня этот кромлех — путь домой. А для тебя — путь, который приведет к Хлое.
Роберт ахнул, чуть не поперхнувшись.
— Вы сошли с ума, — прошептал он.
Но на полпути по лестнице он остановился, вздрогнув. Его обожгла неожиданная мысль, она пронзила его, как боль, такая резкая, что он чуть не вскрикнул.
Он вспомнил, где уже видел Клариссу Каванах.
Ястреб, собака, выдра, женщина.
Та, что загнала Вязеля в круг.

T. ТИННЕ — ПАДУБ

Вот уже и этот замок тоже окружен. Первыми пали внешние стены; потом мы услышали треск — это не выдержали ворота; сквозь стекло ворвался огромный сук. 
Он взял меня за руку и бегом потащил за собой по широкой лестнице, целиком сделанной из хрусталя. 
— Бесполезно, — проговорила я, задыхаясь.  — Деревья всё равно ворвутся внутрь. Почему ты их так боишься?
Я где-то читала, что, если тебя похитили, с преступником надо разговаривать. Узнать его получше. Проникнуть ему в душу. 
Он сел на верхней ступеньке и провел рукой по волосам. 
— Не беспокойся. Я знаю тайный проход и выведу нас отсюда. 
Я скрестила руки на груди. 
— Маска — это потому, что ты боишься, как бы я тебя не узнала? 
Он пожал плечами. 
Я усмехнулась. Максел бы мною городился. Я начала разрабатывать план. 

Падуб зеленый
Яростным был бойцом.
В ладони врагу вонзались
Острые иглы его.
Битва деревьев

Роберт лег не раздеваясь. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. В соседней комнате, подумал он, мать тоже не спит, думает о Хлое.
Как она себя чувствует — в коме? Как во сне? Знает ли, день сейчас или ночь? Может быть, сознание у Хлои не угасло, и даже сейчас, в эту минуту, она взывает к ним, ищет обратный путь сквозь дремучий лес воспоминаний и снов?
Терзаемый этими мыслями, он перевернулся на живот.
И надо-то всего ничего — остаться здесь, раздеться, лечь спать. Эти люди, они втягивают его в свои дела, а он не хочет втягиваться. Он художник, его дело — рисовать, Я не тянуть лямку. Неожиданный каламбур оказался приятен усталому уму; он улыбнулся.
Проснулся оттого, что на комоде попискивал будильник.
Он пошарил рукой, нажал кнопку, потом мутным взглядом посмотрел на циферблат.
Полночь.
Он проспал меньше часа. Роберт медленно сел. Когда он успел включить будильник? Он и сам не помнил. Посидев немного, он встал и подошел к раскрытому окну, отодвинул занавеску. Возле дома было темно, но на дороге еле виднелась стоявшая машина. Она коротко подмигнула ему, молча призывая.
Вязель был в нем совершенно уверен.
От этой уверенности ему захотелось лечь обратно в постель, но все-таки он остался стоять. Постепенно до его усталого мозга доходило, что он всё равно не ляжет. Тут крылась какая-то тайна, и он должен был найти ее, потрогать, понять. Он проверил, в кармане ли ключ, натянул темную куртку и вышел на лестницу.
Дом был погружен в молчание.
Где-то тикали часы. Проходя мимо открытого окна, он почувствовал запах роз.
Дверь в спальню родителей была закрыта, а комната Хлои стояла приотворенная, черная. Он неслышно спустился, вышел за дверь и нырнул в кусты, обрамлявшие подъездную дорожку, чтобы мать, если случайно выглянет в окно, не заметила его.
Вдоль дорожки росли падуб и рододендрон, старые и косматые, они разрослись так, что середина кустов стала пустой. Он раздвинул ветки, вступил внутрь — и словно погрузился в спутанный клубок ветвей и сновидений. В нос ударил запах сырой земли, колючие листья защекотали лицо. Потом открытый участок, за ним калитка. Он сдвинул щеколду, она скрипнула.
Дверь машины открылась; послышался шепот Розы:
— Садись. Он встретит нас там.
Пока они ехали, он молчал. Она бросила на него всего один взгляд, потом сосредоточилась на темных проселках на крутых поворотах. Он хотел заговорить с ней, но странное состояние внутреннего упрямства заставляло его угрюмо морщить лоб. Поэтому он только сидел и смотрел на темные бугры и впадины доисторического ландшафта, на исполинские валуны вдоль дороги. Машина с тихим урчанием катила мимо них через спящую деревню.
Они остановились не у раскопок, а чуть в стороне, дальше же пошли пешком. Когда миновали два поля, дорогу им перебежала лисица. Роза улыбнулась:
— Это, должно быть, Вязель.
Роберт спросил:
— Неужели вы и вправду верите, что он может менять облик?
Она пожала плечами:
— Я понятия не имею, что он может, а чего нет. Родиться из Котла — значит получить знания от звезд, и деревьев, и зверей, а барды наделены способностью воссоединяться с жизнью этих существ.
— Пустая болтовня, — буркнул Роберт, жалея, что рядом нет Дэна.
Она рассмеялась:
— Послушай, Роберт. В ту первую ночь, когда Вязель пришел, он рассказал нам легенду. Свою историю. О мальчике, которого когда-то приставили перемешивать волшебный Котел, полный мудрости, полный вдохновения. Он мешал его один год и один день, а в конце этого срока из котла вылетели три горячие брызги и обожгли ему руку. Он поднес руку ко рту и слизнул их. В тот же миг он стал поэтом, величайшим из поэтов. Самим Талиесином. Но женщина, которой принадлежал Котел, была Музой, была Богиней. Она возненавидела его за то, что он похитил ее волшебство. Она гналась за ним по полям, по небу, по реке, и всякий раз оба они меняли свой облик. Она всё еще охотится за ним. И если догонит — убьет.
Все они говорили путаными словами, таинственными символами. Но ведь он видел, что женщина-то была реальная! Он не знал, что ответить, и ядовито заметил:
— Сдается мне, ее зовут Кларисса.
Роза подняла на него удивленные глаза.
— В легенде ее звали Керидвен.
Роберт молча покачал головой.
Вязель ждал их на углу поля, там, где разрослась живая изгородь, темная и полная шорохов.
— Они нас услышат, — предостерег Роберт.
— Не увидят и не услышат, — ответил Вязель, — потому что я закрою им глаза и уши. Мы станем просто тенями.
— Да. А собака?
— Животные меня любят. Не беспокойся, Роберт. — Он протянул руку. После недолгой паузы Роберт достал ключ и положил его в подставленную ладонь. Вязель улыбнулся.
Они осторожно перелезли через ворота на поле. Деревянные перекладины были влажными от росы, скользили в руке, царапали ладонь. Слева, в темноте возле разросшейся живой изгороди, смутно белел фургон, его окна чернели квадратами.
Вязель направил взгляд туда.
— Два человека. Спят.
— Значит, вы уже заглянули к ним и проверили?
— Можешь сказать и так.
Роза спросила:
— А где собака?
— Где-то там. Неподалеку.
Вдруг нежданно-негаданно пошел дождь, крупные Капли тихо зашелестели в листве. Вязель, не обращая внимания, пошел через поле, обходя рытвины и горы вынутой земли, перевернутые тачки, места, огороженные трепещущей на ветру лентой и небольшими флажками. Перед ним в темноте высился металлический забор. Остальные шли за ним — Роза почти по пятам, Роберт плелся сзади, кляня себя.
Вязель дошел до забора и достал ключ. Сунул его в замочную скважину, но повернуть не успел. Роза тихо прошептала:
— Мастер!
Послышалось тихое рычание.
Из травы встала во весь рост немецкая овчарка. Зубы оскалены, с обнаженных клыков капает слюна. В горле клокотал грозный рык. Еще мгновение — и она прыгнет, залает, вонзит зубы, сомкнет челюсти, растерзает.
Роберт дернулся, но Вязель жестом остановил его. Потом присел на корточки перед собакой.
— Пойди сюда, — скомандовал Вязель.
Его голос звучал тихо, внушительно. К удивлению Роберта, пес мигом перестал рычать, трусцой подбежал к Вязелю, лизнул ему ладонь и улегся.
Вязель бросил взгляд на Роберта и опять пошел к забору.
— Видишь? — шепнула Роза. — Он понимает животных.
— Так умеют многие. — Но все-таки Роберт удивился. Животное полностью покорилось Вязелю. Макс с грозным лаем кидался на всякого; даже когда Джимми был поблизости, Роберт всё равно не решался подходить к свирепому псу.
Калитка открылась; Вязель проскользнул внутрь, остальные следовали за ним как тени. Очутившись за забором, Роза включила фонарик.
Мелкие брызги воды из распылителей сверкали в луче фонаря, словно золотой занавес.
Двое спутников Роберта подошли к краю раскопа. Роза удивленно раскрыла рот. Из разрытой земли навстречу ей поднималось кольцо из деревянных столбов, темное, зловещее.
Она испустила благоговейный вздох.
— Изумительно, правда?
— Кларисса говорит, это ограждение. — Роберт не сводил глаз с Вязеля. — А внутри — место для ритуалов.
Поэт остался недвижим. Его окутывала сверкающая пелена брызг, в глазах отражался свет фонарика. Он стоял, обхватив себя руками, темной фигурой среди темноты, и была в нем такая боль, что остальные почтительно замолчали. Потом, не сказав ни слова, он пошел вдоль деревянного кольца к входу, узкому проему, который весь день раскапывал Маркус. Протиснулся внутрь, встал в центре кромлеха, опустился на колени, а потом, к удивлению своих спутников, резко наклонился и прижался ухом к земле. Руки распростерлись по поверхности, нежно поглаживая ее, как будто под пальцами была не сырая почва, а мягкий бархат.
— Они здесь что-нибудь нашли?
— Насколько я знаю, нет.
— Ну, значит, найдут. — Он поднял голову. — Я слышу голоса деревьев, они зовут меня обратно. Деревья Летней Страны, Обители Летних Звезд. Я слышу голос березы, и дуба, и вяза. Шорохи лесов Потустороннего мира. — Он опустил глаза, оперся на руки, как будто перед ним в сыром торфянике открылся колодец, как будто земля превратилась в прозрачное стекло. На миг он словно растворился в таинственном видении. Потом, с трудом разгибаясь, поднялся на ноги, отряхнул землю с пальцев. — Здесь будет дорога вниз.
— Куда — вниз?
Вязель повернул голову. В темноте заблестели капли дождя, пойманные в золотистый луч фонарика. По темным столбам метались причудливые тени. Роберт и Роза с тревогой заметили, что вид у Вязеля очень усталый. Он оперся рукой о черные столбы кромлеха, чтобы не упасть, и мелкая водяная россыпь, увлажнявшая древесину, в луче фонарика осыпала его, будто мириады крошечных звезд.
— Я же вам говорил, — прошептал он. — Дорога к Хлое.
И вдруг терпение у Роберта лопнуло. Не заботясь, что его могут услышать, он завопил:
— Напрасно я вас сюда привел! Убирайтесь!
Роза попыталась остановить его:
— Роберт…
— Только посмотри на него! Он меня использовал! Подобрался ко мне, заговорив о Хлое! Это мерзко! Мне осточертело тут с вами околачиваться! — Сжав кулаки, он дрожал всем телом.
Вязель выпрямился и подошел к нему.
— Мы можем помочь Хлое.
— Ничего ты не можешь. Ей никто не поможет.
— А мы с тобой поможем. Найдем ее.
— Замолчи. Заткнись! — Он развернулся.
Вязель неторопливо встал у него на пути.
— Ты хочешь, чтобы она умерла, верно? 
Роберт вскинул голову.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы она умерла. Это будет самый лучший выход. Всё закончится.
— Ах ты…
— Твои родители погорюют, но даже они в глубине души испытают облегчение. Больше ничто не помешает им помнить Хлою такой, какой она была. Пройдет время, и вся их любовь, вся забота перейдет к тебе. И останетесь на свете только они да ты.
Роберт в бешенстве замахнулся кулаком, но ударить не успел — Вязель схватил его за запястье. Рука у него оказалась на удивление сильная. Поэт сказал:
— Понимаю, очень тяжело слышать эти слова, произнесенные вслух. Но в глубине души у тебя есть уголок, где кроются именно такие чувства.
— Нет!
— Есть, Роберт. Он черен, как уголь, он замкнул твое сердце в кольцо, непроницаемое, будто этот кромлех. Но внутри этого кольца, там, где еще глубже и еще темнее, кроется много разных тайн, и они выйдут наружу, если ты отпустишь их, если будешь соскребать все наносы, докапываться до них, если выпустишь на волю всех чудовищ, какие порождены твоим воображением, птиц и зверей из бездны, о которой даже ты сам не имеешь понятия. Там-то и скрывается Хлоя.
Наступило молчание, только тихо шипела вода из распылителей. Над деревьями порхали летучие мыши. У ворот Макс, тихонько фыркнув, положил голову на лапы. Испуганная Роза стояла, широко распахнув глаза.
Роберт медленно опустил руку.
Его била дрожь, он чуть не падал от изнеможения.
Ему казалось, будто внутри у него сломался невидимый барьер, рухнула оборонительная стена, которую он возвел вокруг своего сердца.
— Хорошо. — Он поднял глаза. — Тогда найдите ее. Покажите мне, куда идти. Я сделаю всё, что вы скажете.
Вязель произнес:
— Сейчас мы можем только ждать, когда кромлех полностью появится на свет. А тем временем отведи меня к ней.
Роберт изумленно раскрыл рот.
— В больницу?
— Можем сходить туда втайне. Не обязательно говорить родителям.
Роберт в смятении покачал головой. В темноте, охотясь на невидимых насекомых, порхали летучие мыши, и от их мельтешения у него закружилась голова.
— Им расскажут медсестры.
Вязель, как обычно, печально улыбнулся:
— Скажи им, что я твой друг.
— А вы сможете… — Он ненавидел себя, этот вопрос не шел к нему на язык, но он не мог не задать его. — Вы сможете ее разбудить?
— Не знаю. Зависит от того, сколько каэров она прошла, как далеко углубилась. Но я попытаюсь. — Он кивнул Розе, и девушка выключила фонарик.
Роберт застыл в изумлении — внутри кромлеха сиял свет, еле уловимый, фосфоресцентный. Он просачивался из-под земли, как будто торфяники отдавали давным-давно впитанный звездный свет. А из расселины, образовавшейся там, где почва провалилась, вылетали летучие мыши, десятки и сотни летучих мышей, они сбились в клубящееся облако тьмы, взвились над верхушками деревьев. Ночь наполнилась их пронзительными криками.
Вязель стоял в пелене брызг и смотрел им вслед.
— Пусть летят, — сказал он Роберту.

C. КОЛЛ — ОРЕШНИК

Он поднялся на чердак, стал подтаскивать мебель к двери. Ставни на окне скрипели, засовы подрагивали. Ветви неумолимо вползали внутрь. По лестнице, наверное, уже не пройти. 
— Они здесь! — закричала я. Под дверь скользнул усик плюща; он растоптал его, оторвал. Но за первым последовал еще один, еще и еще. 
Я попятилась к окну. Завела руки за спину, стала ощупью возиться с щеколдой на ставнях. Если смогу ее открыть — закричу, позову на помощь. Позову маму, папу. Позову Максела — он наверняка услышит. 
Но не успела я нашарить щеколду, как длинные усики плюща скрутили ему руки, опутали щиколотки. Он заорал, стал отбиваться руками и ногами. 
Я осторожно отперла ставни. 
Окно широко распахнулось. 

Главным я стал среди бардов Эльфина.
Моя страна — обитель летних звезд.
Книга Талиесина

В воскресенье была месса, а потом — обед. Отец Максел всегда приходил, потому что Мария готовила лучшее жаркое во всем Уилтшире, а после обеда он и Роберт иногда шли погулять по холмам или по Риджуэйской дороге. Но сегодня Роберту было не до прогулок. Он вдруг понял, что вообще не хочет оставаться с Макселом наедине, потому что крестный отец слишком хорошо знал его, и мог прочитать все его настроения. Максел уже почувствовал, что у крестника что-то неладно.
Роберт нарочно замешкался в церкви, помог старому прислужнику собрать сборники гимнов, посмотрел, как в дверях мать болтает с подругами. Она, как всегда, выглядела безупречно, волосы уложены, макияж был сделан мастерски. Глядя на нее, он обратил внимание, с какой живостью она откликалась на каждую фразу, собирая свою еженедельную долю сочувствия. Она старательно делала вид, что прекрасно со всем справляется и что у нее всё хорошо. У Роберта так не получалось. И многие об этом догадывались, потому что никто ни разу не заговорил с ним о Хлое.
Отец ждал снаружи, в машине. Ему тоже не по силам было вести светскую болтовню.
По боковому проходу к Роберту подошел Максел в черной рубашке, брюках и старых расшлепанных сандалиях. Он сунул в мусорную корзину стопку газет, отдал прихожанам последние ворчливые наставления и сказал:
— Пошли.
Они обернулись — и Роберт увидел Вязеля.
Поэт стоял под статуей святого Франциска, смотрел снизу вверх на доброе деревянное лицо. На плече у святого Франциска сидели птицы — маленькие деревянные голуби. Они всегда нравились Роберту, с самого детства, когда во время долгих скучных служб он погружался в мечтания, и ему чудилось, будто птицы оживают и летают по церкви.
Вязель поглядел на него. Их глаза встретились.
Роберт напрягся.
«Пусть летят», — сказал Вязель прошлой ночью о летучих мышах. Сейчас, в миг кристально ясного озарения, Роберт понял, что он — он сам, Роберт — и в самом деле мог бы этого добиться: оживить птиц и сделать так, чтобы они вспорхнули с плеча святого. Надо было только очень сильно захотеть, собрать всю силу, какая скрывалась внутри. Если бы в нем было веры хоть с маковое зернышко.
— Кто это? — Максел подошел сзади, встал за спиной.
Роберт зажмурился. Потом сказал:
— Тот, о ком я вам говорил. Друид.
Отец Максел замер. Потом подошел к Вязелю — тот ставил зажженную свечу в подсвечник. Пальцы у поэта были тонкие, хрупкие; пламя затрепетало, озаряя его лицо.
— Рад видеть в церкви незнакомого человека.
Вязель поднял спокойные глаза.
— Я здесь уже бывал.
— Неужели?
— Много раз. За долгие столетия.
Максел кивнул. Крупные черты его лица ничего не выразили. Даже тень по ним не пробежала.
— Значит, должно быть, что-то притягивает вас сюда.
Вязель поглядел на Роберта.
— Эйвбери — это колыбель духовной силы, страна, окутанная мечтами и видениями. — Он опять перевел взгляд на Максела, и они стояли глаза в глаза, поэт — темный и худощавый, священник — большой и массивный. — Вы и сами знаете это, святой отец.
К удивлению Роберта, Максел медленно кивнул. Вязель сказал:
— До завтра, Роберт, — улыбнулся, перекрестился и вышел через деревянный проем главной двери.
— Мне показалось, ты говорил, будто он язычник, — задумчиво произнес Максел.
— Я понятия не имел, какого он вероисповедания.
— Что он имел в виду насчет завтра? — Крестный отец всегда имел обыкновение резко менять тему. На этот раз его манера разозлила Роберта.
— Ничего. Я обещал отвести его кое-куда.
— Человек, который странствует много столетий, сам прекрасно знает все окрестности. — Максел обернулся. — Роберт, держись от него подальше. Он не тот безобидный чудак, каким я его себе представлял. — Его голос зазвучал на удивление мрачно, но тут к ним подошла Кэти:
— Готовы?
— Хорошо поесть я всегда готов, — хрипло отозвался Максел.

* * *

К концу дня пошел дождь, поэтому послеобеденные напитки были перенесены в летний домик — обветшалый деревянный павильон под кедром. Роберт сел верхом на скамейку и приладил картину на мольберт, потом соскреб с палитры старую краску.
Максел должен был позировать ему для портрета; Роберт писал его уже много месяцев, то загораясь энтузиазмом, то остывая. Но сегодня ему хотелось погрузиться в мир красок. Он довольно легко набросал лицо, но чем дольше он вглядывался, тем больше оттенков зеленого, красного и даже синего различалось в глубине веснушчатой плоти. Эта игра красок завораживала его и наполняла отчаянием.
— Ты никогда не закончишь этот портрет, — ворчал отец.
— Закончу. Это для портфолио.
Максел сел, достал сигарету, закурил.
— Только этого не надо рисовать.
— Вы не могли бы не курить? Это меняет все тени.
— Трудно.
Мама встала:
— Пойду помогу Марии прибраться.
— Не делай этого, Кэти Магвайр. У тебя на это есть муж. А тебе надо полежать. Слишком ты бледная, девочка моя.
— Максел, а вы грубиян. До сих пор говорите со мной как с маленькой девочкой в Ирландии.
— Для меня ты всегда будешь маленькой девочкой.
— Болван. — Она вышла, быстрым шагом пересекла лужайку, опустив голову под летним дождем. Вслед за ней вышел отец Роберта.
Максел задумчиво курил.
— Она хорошо спит?
— Не знаю.
Он молча рисовал. Тяжелые капли дождя стучали по стеклянной крыше, рассыпались тысячами брызг, скатывались водопадами по желобу и с журчанием исчезали в водосточной трубе. Небо потемнело; Роберт проворчал:
— Вот так всегда и бывает, — и подмешал чуть-чуть изумрудной краски в колер для морщин, идущих от носа к губам Максела. Губы шевельнулись.
— Роберт, у них плохо с деньгами.
Роберт поднял глаза.
— Не может быть!
— Как ты думаешь, сколько стоит пребывание в больнице с полным круглосуточным уходом? Твоя мама отказывается от предложений о работе, даже от участия в каком-то фильме.
— Она вам рассказала?
Облако сигаретного дыма. Сквозь него донесся голос Максела:
— По секрету. Но тебе нужно знать. Эта твоя работа… Экономь деньги. Ни о чем их не проси.
Дождь стучал и стучал. Роберт пробормотал:
— Вы бы побрились. Эта щетина — просто кошмар.
Он потерял дар речи. У них всегда были деньги. Более чем достаточно. Мама была известной актрисой, получала награды, ее агент еле успевал отбиваться от предложений. Роберт добавил красной краски в синюю, высветлил, потом затемнил.
Он вырос, не зная нужды в деньгах. У Дэна в кармане вечно было пусто, мать одна воспитывала его. Роберт платил за обоих — это был не вопрос. По крайней мере для него. Может быть, Дэну было неловко. Роберт никогда об этом не задумывался.
Осторожно положив краску на холст, он произнес:
— Они всё равно не перестанут платить за Хлою.
— Конечно, не перестанут. Но это их разоряет. Чем дольше, тем сильнее.
У Роберта дрожали руки. О картине уже не было и речи; он отложил кисти. От их стука Максел вздрогнул, поднял глаза. Роберт устало опустился на линялую голубую скамейку, как будто его внезапно покинули силы. Такое с ним уже бывало — когда он допускал к себе в сознание мысль о том, что Хлоя лежит там, маленькая Хлоя, не шевелится, не разговаривает. Сейчас. В эту самую минуту.
— Что с тобой? — спросил Максел.
— Ничего. Всё хорошо. Просто замечательно.
Дождь пошел сильнее. Максел встал, выглянул в окно.
Потом хрипло рассмеялся:
— Казалось бы, хуже уже некуда. Ан нет — идет Дэн.
Дэн приехал на велосипеде. Он направился было к дому, но, услышав оклик Роберта, поехал к ним по траве, пошатываясь, прислонил велосипед к стеклу, вошел, промокший до нитки.
Максел выбросил окурок на крыльцо.
— Есть такая вещь — дождевик. Слыхал?
— Дождевики — это для хлюпиков. — Дэн сел, и с него тотчас же натекла лужа. — Дождь только недавно пришел со стороны Уэйдена, вот я под него и попал. Когда выезжал, было сухо. — Он отжал волосы, которые нарочно отпустил ниже плеч, потому что какой же он хэви-метал-гитарист без длинных волос? — Смотри, что я тебе принес.
Это была воскресная газета, дешевая, бульварная. Отец Роберта не допустил бы появления в доме такой прессы.
— Макулатура, — поморщился Максел.
— Да, но смотрите-ка. — Дэн раскрыл газету на внутренней странице. Заголовок был мелкий, но кричащий: «Сенсационная находка! Обнаружено древнее святилище! Тайные древние ритуалы среди забытых лесов Уилтшира!»
— О боже мой, — простонал Роберт.
Фотограф, видимо, стоял на дороге. Должно быть, ближе его не подпустил Макс. Но на снимке была отчетливо видна верхняя часть кромлеха, а вокруг него на поле — железный забор.
«Это загадочное сооружение, более древнее, чем пирамиды, скрывает в себе величайшую, самую охраняемую тайну в британской археологии. В самом сердце таинственного монумента Эйвбери в строжайшем секрете ведутся раскопки забытого доисторического памятника, захороненного среди черных деревянных столбов».
— Как они пронюхали? — Он сразу подумал о Клариссе. Как она взъярится!
Дэн выпучил глаза:
— Это же Эйвбери. Тут толпы народу целыми днями бродят по полям, выискивая круги на траве, НЛО, маленьких зеленых человечков. Ты думал, никто ничего не заметит?
— Это там, где ты работаешь? — Максел с отвращением изучил заметку. — Ну зачем сосредоточивать всё внимание на человеческих жертвоприношениях? У наших предков и без того дел хватало.
— Следующей жертвой буду я, — пробормотал Роберт. — Она решит, что это я разболтал.
— Тебя трудно заподозрить.
— А она вообще не из рассудительных, — невесело рассмеялся Роберт.
— Но это же не ты, правда?
Роберт поднял голову. На него внимательно смотрели голубые глаза крестного отца.
— Нет, — тихо ответил он. — Не я.

* * *

На следующее утро в начале проселочной дороги, ведущей к раскопкам, появился охранник с мобильным телефоном. Прежде чем впустить Роберта, он долго советовался с кем-то. Крутя педали, Роберт задумался, законно ли это — не пропускать людей. В конце концов, он имеет полное право ходить по этой дороге.
Поле изменилось до неузнаваемости. Внешняя ограда стала выше, деревянные ворота, через которые две ночи назад перелезали он, Вязель и Роза, сменились высокими, железными. Из фургона вышел Маркус и сказал:
— Надеюсь, ты тут ни при чем.
— Не говорите глупостей. Если бы я был виноват, то разве пришел бы? Вам не кажется, что вы переборщили с секретностью? Или Кларисса рвет и мечет?
Маркус подмигнул ему, но было уже поздно.
— Роберт, я тебя предупреждала. — За спиной у охранника выросла Кларисса. Ее ледяной взгляд испепелил его. — Удивляюсь, как у тебя хватило духу явиться сюда.
— Это не я!
— Тогда кто? Собака?
— Кто угодно. Любой фермер мог в пабе проболтаться. Люди из Национального треста по охране памятников, ваши студенты, кто угодно. Вы не имеете права обвинять меня, но если вы хотите, я уйду. — «И подавись ты своей работой», — подумал он, развернул велосипед, разгоряченный, разозленный. Истерзанный совестью.
Ее голос пригвоздил его к месту.
— Этот Вязель. У него есть на лбу небольшой шрам? А на тыльной стороне руки — три ожога?
Помолчав, он сказал:
— Да.
Она выругалась.
Ключ. Надо вернуть его на место.
Он обернулся к ней.
Вид у нее был усталый, измученный.
— Ты ему рассказал?
— Нет. Он и сам знал. Честное слово.
К его удивлению, она хрипло рассмеялась.
— Я тебе верю. И не сомневаюсь, он нашел новых послушников. Возможно, женщин. Которые ловят на лету каждое его слово.
Роберт потер ручку велосипеда.
— Это когда-то случилось и с вами?
Он думал, она его убьет. Но она только проговорила:
— Да, Роберт. Я была студенткой, заканчивала университет. Я была лучшей на курсе, подавала надежды, должна была получить степень бакалавра с отличием первого класса. Люди считали, я смогу достичь всего, чего захочу.
Она села на перевернутое ведро, огляделась, ища глазами Джимми, потом понизила голос:
— Я встретила Вязеля в Оксфорде. Тогда его звали Гвион. Он не был ни студентом, ни преподавателем, просто время от времени выполнял какие-то работы для отделения кельтской культуры. Читал лекции, проводил семинары по валлийской поэзии. Это было его любимое занятие. Мы… подружились.
Роберту было трудно себе это представить. Значит, она не всегда была такой железной леди?
— Да, он умел производить впечатление. Он рассказывал о поэзии, о том, что кельтские мифы уходят корнями в доисторические времена, утверждал, что легенды о богинях, о битвах с деревьями, о стеклянных замках созданы народом, который построил кромлехи. В бронзовом веке. Может быть, даже в неолите. — Она горько рассмеялась. — Мне казалось, что он прав. Я забросила учебу. Читала мифы, писала работы, над которыми мои преподаватели рвали на себе волосы, сочинения, полные теорий, и чем безумнее, тем лучше… Я носила невозможные платья, ходила на празднества, жила в нищете. Да, я пробовала наркотики, хотя Вязель к ним не прикасался. Но я старалась не отставать от него. Он жил в фантастическом мире, полном выдумок и легенд. Мне было нужно лишь одно — его уважение. А потом в один прекрасный день он исчез. Просто встал и ушел. Я не находила себе места. Только чудом мне удалось сдать все экзамены.
Она долго молчала. Он не выдержал и спросил:
— Вы провалились?
— Я получила третью степень отличия. Представляешь? Третью! О работе в исследовательских организациях можно было забыть. Я стала третьесортным археологом, без работы, без репутации, даже без жилья. — Она распустила косу, опять высоко заколола, движения были нервными и неосознанными. — Я много лет прокладывала себе обратный путь наверх и не допущу, чтобы кто-то пустил мои усилия прахом. Тем более он. — Она торопливо встала, как будто смутилась, поняла, что сказала слишком многое. — Однако это произошло. Слух пошел, и мне его не остановить. А ты, Роберт, нам нужен. Больше, чем прежде. Придется работать с максимальной быстротой. С минуты на минуту сюда явится пресса, слетятся на шабаш ведьмы и прочие фанатики. Мы должны извлечь столбы из земли. А после этого — пусть проводят свои пресс-конференции сколько хотят. Будет уже поздно.
Мысль о том, чтобы выкопать столбы, пугала Роберта. Но он только кивнул и пошел пристегивать велосипед.
Яма, из которой вырвались летучие мыши, исчезла; ее закопал Джимми. Роберт ни о чем не спрашивал. Всё утро прошло в лихорадочной работе. Древнюю тишину раскопок разорвал грохот молотков — это рабочие возводили забор. Но были и другие звуки: голоса на дороге, машины, звонки мобильного телефона Клариссы. Один раз, когда она сидела на скамейке и с кем-то ожесточенно спорила, Роберт улучил момент: вышел за забор и направился к перевозному туалету, но в последний миг юркнул в фургон и в считанные секунды положил ключ обратно в ящик. Теперь, чтобы сюда попасть, ключ уже не поможет. Скорее пригодился бы парашют.
Эта мысль пришла в голову не только ему. Часов около одиннадцати прилетел вертолет и на небольшой высоте завис над раскопками.
Кларисса сердито выругалась:
— Ну и наглецы!
Из кабины высунулся человек с камерой.
— Телевидение? — спросил Роберт.
— Может быть. Один раз я уже прогнала их. Ну, они и оттуда сумеют неплохо разглядеть кромлех.
Даркхендж ожил — так казалось Роберту. Час за часом деревянные столбы вырастали из земли, воспаряли из потревоженного торфа. К середине утра они уже достигли человеческого роста, и, выйдя наружу, нельзя было увидеть, что делается внутри. Деревянный кромлех солидно поблескивал тонким слоем воды; там, где когда-то были сучки и ветки, до сих пор виднелись отметины от древнего топора. Роберт сидел на корточках, преодолевая боль в спине и руках, ловко орудовал совком, разбивая комковатую землю, его глаза улавливали малейшие перемены оттенков; он теперь знал и слизистую тягучесть глины, и угловатую твердость покрытых грязью кремневых камней, и терпкий запах дождевых червяков. Его комбинезон пропитался водой, в трещины на коже и под ногти забилась земля, а он продолжал копать. Внешний мир потускнел. Здесь, в теплой сырой тесноте кромлеха, им овладело только одно желание — рыть, расчищать, извлекать на свет.
Примерно в полдень они перекусили испачканными в земле сандвичами, Джимми принес кружки с чаем. Роберту казалось, будто он возвращается откуда-то издалека; когда Кларисса разговаривала с Маркусом, ему приходилось изо всех сил прислушиваться, чтобы понять их слова; звуки человеческой речи будто растеряли свое значение, стали едва узнаваемыми.
Может быть, именно так и чувствуешь себя, когда выходишь из комы? Когда возвращаешься в мир, где уже миновали месяцы, годы, века? Он нахмурился, перевернул кружку, будто приносил в жертву богам последние капли чая. Этот жест был совсем не в его характере. Археология дает слишком много времени на размышления.
К трем часам дня деревянные столбы поднялись выше его головы. После полудня удушливая жара сгущалась всё сильнее, небо затянулось тяжелыми тучами, над головой стремительно проносились мошки и летающие муравьи. От зноя кожа воспалилась и чесалась. Вероятно, уже близок уровень доисторической земли. Вспомнив о словах Вязеля, он поднял глаза на Маркуса — тот с сонным видом ковырялся в земле по центру.
— Нашли что-нибудь?
Археолог, вздрогнув от неожиданности, поднял глаза.
— Пока нет. Пусто, как в бочке.
— Интересно, что там кроется?
Маркус пожал плечами. Джимми воткнул совок в землю и встал, потягиваясь, как будто слова вывели его из забытья.
— Скорее всего, там захоронение. Обычно так хоронят детей или молодых женщин. А может, просто приношение богам. Например, олений рог или эти дурацкие меловые шары.
Его прервал шорох. В яму спорхнули птицы, множество мелких птиц. Галки. Они целой стайкой прилетели из рощицы возле соседнего поля, опустились на столбы древнего кромлеха, перепархивали с места на место, что-то клевали, хлопали крыльями — не утихали ни на миг. Люди в недоумении застыли внутри живого птичьего кольца. Маркус вскочил, но галки не испугались, они снялись с места только тогда, когда Кларисса лязгнула железными воротами и подошла к кромлеху, и в тот же миг вся стая вспорхнула в воздух, как облако, тревожное, бурлящее, крикливое.
И они улетели.
— Боже мой, — проговорил Джимми. — Что за чудеса здесь творятся?
Совсем рядом, над меловыми холмами, зарокотал гром.
— Придется прекратить работу. — Лицо Клариссы было сосредоточенно, светлые волосы испачкались в грязи. Она раздраженно покачала головой. — У меня телефон не умолкает. Из Национального треста, из комиссии по охране памятников, из газет, мой научный руководитель. И все хотят попасть сюда. Наша маскировка лопнула.
Она с безутешным видом села на мокрую землю.
— Вот выясню, кто проболтался…
— Теперь вас уволят? — торопливо спросил Роберт.
— Вряд ли. Но теперь эта находка будет принадлежать не только мне. — Опять громыхнул гром; она подняла глаза. — Всё равно погода испортилась. На сегодня заканчиваем. Ночью выставим охрану по полной программе.
Джимми присвистнул.
— Дороговато встанет.
Маркус взял совок, присел, осторожно вгляделся, поскреб.
Остальные не сводили с него глаз. Всем своим видом Маркус выражал внимание. Даже Роберт это понял.
— Что там такое? — прошептала Кларисса.
— Не уверен. Кажется, центральное захоронение.
— Черт возьми! Надо же было наткнуться на него в такое время!
Они опустились на колени рядом с Маркусом. Он дважды копнул. Земля сходила, как корка с апельсина. А под коркой съежилась в земле деревянная змея.
— Резная? — в изумлении спросил Роберт. Он ожидал чего угодно, только не этого.
Совок обнажил еще одну такую же змею. Потом еще и еще. Целый клубок черных, спутанных канатов.
— Ветки, — проговорил Маркус, обрубая одну из них.
— Нет. — Кларисса склонилась над находкой, ее светлые волосы упали на погребенную в земле тайну. — Не ветки. Да, это дерево, но мы нашли не ветки. А корни.
— Корни? Но это значит…
Она обвела их взглядом, и при свете молнии ее лицо стало мертвенно-белым. Ее ответ, тихий шепот, почти потонул в рокоте грома:
— Дерево. Растущее сверху вниз.

Q. КУЭРТ — ЯБЛОНЯ

Деревья очень злятся; их гнев страшен. Их гнев — это мой гнев, и он направлен против него. Когда он обернулся, я уже наполовину выдралась; он закричал, обхватил меня за пояс, втащил обратно, а я визжала и брыкалась. Меня держали ветки, покрытые мучнистым налетом лишайников, мои руки скользили по ним, орехи и листья резали мне ладони. Я впилась ногтями. Я видела — ивы, терновник, дуб тянут свои ветки, чтобы спасти меня. 
— Помогите! — закричала я. — Максел! Ты меня слышишь? 
Деревья держали меня за руки. Вытаскивали в окно. 

Зодчим я был
И построил башню Нимрода.
Долгих три жизни провел я
В темницах Арианрода.
Книга Талиесина

Хочешь, я схожу с тобой?
— Нет. Нет. Не надо. Всё хорошо. Я же тебе сказал. — Надо же было именно в этот миг наткнуться на Дэна, выходящего из паба! Спасаясь от дождя, Роберт втиснулся под козырек веранды и отодвинулся, чтобы пропустить группу туристов. — Я… меня подвезут.
— Но ты же обычно ходишь только по пятницам! — Дэн сложил руки на груди, посмотрел мимо Роберта на внезапно наполнившийся бар. — С ней ничего не случилось? Никаких изменений?
— Никаких. — С минуты на минуту подъедет на машине Роза. — Иди пропусти свою запретную пинту.
— Понял, понял. Девушка! Кто она такая? Выкладывай!
— Да нет… не девушка…
Но было уже поздно. К мокрым столикам для пикника подкатила синяя машина. Дверь открылась, Роза помахала ему. Вязель спросил:
— Готов?
Роберт кивнул. Потом проговорил:
— Это Дэн. А это Вязель. И Роза. — И сел в машину, не взглянув на Дэна, даже не услышав, ответил ли он что-нибудь, хотя недоверчивый взгляд друга еще долго жег ему спину.
Путь был долгий — из кольца огромных камней, через проем в зеленой насыпи, неуклонно приближаясь к Суиндону.
— Твой друг? — тихо спросил Вязель.
— Самый лучший. — Он впился сердитым взглядом в человека на переднем сиденье. — Это вы рассказали газетчикам?
— Нет, конечно. — Спокойные глаза Вязеля твердо выдержали его взгляд. — Ты же сам знаешь, что я меньше всего хочу огласки. На раскопки явятся все кому не лень. Уже приказано усилить меры безопасности. Верно?
Роберт плотно стиснул губы. Он не хотел верить Вязелю, но все-таки верил. Вздохнув, он сказал:
— Новый забор. Повсюду охранники. Она рвет и мечет.
— Она. Кларисса, должно быть?
Роберт кое-что вспомнил.
— Она вас видела. И считает, что во всем виноваты вы.
Вязель отвернулся и стал смотреть в мокрое от дождя окно, на размытые зеленые очертания холмов.
— Я так и знал, — прошептал он. — Ее гнев против меня глубок, как лес.
В тишине Роберт произнес:
— В середине растет дерево. Перевернутое вверх тормашками.
Роза невольно дернула руль.
— Что?
Вязель и глазом не моргнул.
— А то как же.
— Откуда вы знаете? — воинственно ощетинился Роберт.
Вязель прикрыл глаза. И не ответил. Возле больницы Роза поставила машину на стоянку и выключила мотор.
— Я могу приехать за вами, если…
— Нет нужды. Мы и сами найдем дорогу домой. — Вязель привстал и улыбнулся ей. — Удачного вечера.
Выйдя, он долго смотрел вслед отъезжавшей машине.
Потом обернулся и сквозь пелену дождя посмотрел на Роберта.
— Роберт, я сделаю всё, что смогу, — тихо произнес он. — Но в этой ситуации я не знаю, много ли мне удастся сделать. Не питай слишком больших надежд.
— Нету у меня никаких надежд.
Вязель промолчал. Потом кивнул и пошел к освещенному входу.
В вестибюле дежурила сестра Мэри. Роберт понимал — она удивилась, увидев их, но сумела не подать виду.
— Роберт! Сегодня вечером мы никого не ждали. Твоя мама позвонила…
— Я сказал ей, что приду вместо нее. — Он говорил быстро, потому что это была ложь. — Съемки затянулись дольше, чем планировалось.
Сестра Мэри сказала:
— До чего же интересная у нее жизнь! — Но смотрела она при этом на Вязеля.
— Можно войти? — спросил Роберт.
— О да. Сегодня твоей сестре вымыли голову. До чего же прелестные у нее волосы!
В лифте Роберт сказал:
— Она не в меру сентиментальна.
— В ней велико сострадание. — Вязель сложил руки на груди, как будто нервничал. — Я его почувствовал. А еще она немного сомневается во мне.
— Она вас раньше не видела. — Роберту тоже было не по себе, на него опять нахлынул страх, который он обычно испытывал в этом лифте. Ему всегда казалось, будто здесь живет какая-то тень, она поджидает его, хочет в него влиться, потому что тогда он тоже останется тут. Он боялся войти в палату. Боялся увидеть ее.
В палате было темно, горела всего одна лампочка. За распахнутым окном дождь уже прекратился, только падала с раскрытой створки длинная вереница капель.
Вязель подошел к постели и посмотрел на Хлою.
— Она очень похожа на тебя, — проговорил он.
Роберт пожал плечами. Волосы у Хлои были тонкие, светлые; они блестели, от них исходил легкий чистый запах шампуня, того, которым она всегда пользовалась. На ней была новая синяя пижама, которой он раньше не видел. Вязель придвинул стул и сел. Взял руку Хлои; его тонкие пальцы были такими же белыми, как у нее.
Роберт прикусил губу.
— А это обязательно?
— Это помогает. Но если ты…
— Нет. Ничего страшного.
Но все-таки если она где-то там, глубоко, находится в сознании, то она разозлилась бы. Поэтому он сказал:
— Хлоя, это Вязель. Он… Всё хорошо. Так надо.
— Высокая похвала. — Вязель опустил пальцы Хлои на простыню и провел тыльной стороной ладони по губам. — В этой комнате будет трудно. Все эти аппараты…
— Ни в коем случае! Их нельзя выключать! — Внезапно Роберт престал понимать, зачем он вообще сюда пришел. Зачем пришли они оба.
Вязель кивнул.
— Не будем. — И сказал: — Наверно, я просто не люблю больницы. — Он достал из-за пазухи небольшой мешочек.
— Что это?
— Мешок из журавлиной кожи. В нем лежат слова. Всё, что нужно поэту.
Он раскрыл стянутую веревкой горловину и высыпал на кровать несколько небольших палочек. Роберт подошел ближе.
Обструганные прутики дюйма в три длиной походили на орешник — кое-где на них еще сохранилась кора. У каждого из прутиков одна сторона была гладко срезана, а на краю высечены резкие, угловатые штрихи. Одни горизонтальные, другие наклонные.
— Что это такое?
Вязель поднял глаза.
— Буквы. Древний алфавит, называется «огам».
Комната погрузилась в полумрак. Вязель отодвинул мамино вязание, выключил лампу, и красная груда шерсти превратилась в черную.
— Открой окно, — велел он. — И стой там. Не подходи ближе, пока я не скажу.
Роберт хоть и не сразу, но послушался. Подойдя к окну, обернулся — и услышал в комнате новый звук. Он проникал сквозь размеренное попискивание мониторов, сквозь шелест деревьев за окном. Это был шепот, тихие слова.
Он прислонился к подоконнику. На лбу выступил пот. Тревога теснила грудь; он тяжело дышал, но воздуха всё равно не хватало. Словно кто-то выпил весь воздух из комнаты.
Это сделали слова. Они звучали на неведомом ему языке, и их было много. В воздухе трепетали, потрескивали, падали на кровать мелкие тени — должно быть, ночные бабочки, подумалось ему, а может быть, и нет; может быть, это буквы, тугие черточки букв, они оживают, ползают, расправляют крылья, взлетают. И настоящие ночные бабочки тоже были, они впархивали в открытое окно, бились об освещенное стеклянное окошко над дверью, разбрасывая по комнате свои искаженные тени.
Вязель склонился над Хлоей, коснулся ее лба, закрытых век, губ. Пальцы у него были тонкие, влажные, Роберт ощутил это прикосновение и содрогнулся. Но Хлоя не шевельнулась.
Вязель сказал:
— В Потусторонний мир ведет множество дорог. Открывается дверь, поет птица. Тебя кто-то зовет, берет за руку. Ты входишь, слушаешь. Кажется, прошло всего лишь несколько секунд. А в это время здесь, наверху, миновали века. — Он окинул взглядом комнату, поднял вазу с цветами и достал из-под нее вязаную салфетку. Положил салфетку на кровать, взял одну из своих палочек и вставил в узор из ниток, так что палочка осталась стоять.
Шепот, висящий в воздухе, едва уловимо изменил тональность.
— Если очутишься там, нельзя ни пить, ни есть. Иначе можешь никогда не вернуться домой. — Он поднял глаза. — Ты понимаешь?
— Это… древние сказки. Легенды.
Вязель вставил в салфетку еще одну палочку.
— Да. В наши дни люди сказали бы, что у нее в мозгу изменились пути прохождения нервных импульсов, что поврежден какой-нибудь участок коры или нервный узел. Каждая эпоха окутывает свои знания живыми образами. Точно так же поступал тот народ, который построил кромлехи.
Встала третья палочка. Темнота ощутимо сгущалась; занавеска за спиной у Роберта шевельнулась, мягко коснулась его руки. Звуки шелестели и похрустывали, как крылья невидимых жуков.
Он приблизился на шаг.
— Отойди. — Вязель, внимательно прислушиваясь, поставил еще одну палочку, потом еще и еще. Постепенно они превращались в небольшой деревянный кружок вдоль края салфетки, плоские обструганные грани прилегали друг к другу, слова смыкались крепостной стеной.
Он строит кромлех.
Как только в круг вставала очередная деревянная щепочка, шорохи и шепоты в комнате сгущались, набирали силу. Звуки складывались в слоги, в воздухе зазвучали обрывки фраз, они слились в размеренный напев.
— Кто это говорит? — прошептал Роберт.
Вязель не ответил. Он сосредоточенно работал, его тонкие пальцы перебирали деревянные колышки кромлеха, крутили их, поворачивали, как будто он настраивал музыкальный инструмент, и с каждым его движением стихи — а теперь стало ясно, что звуки складываются в стихи — словно приближались на шаг, хотя всё равно исходили они откуда-то из немыслимого далека, доносились искаженно, словно из плохо настроенного радиоприемника.
Роберт застыл в изумлении.
— В том мире стоит семь крепостей, — натянутым, как струна, голосом заговорил Вязель. — Семь каэров, и каждый последующий выстроен крепче предыдущего и уходит глубже. Может быть, она успела уйти так далеко, что я до нее не дотянусь. Он наверняка водит ее от замка к замку.
Круг был выстроен уже наполовину. Мелодия стряхнула шорохи, зазвенела одним голосом. Призрачное пение доносилось сквозь тысячи миль, сквозь тысячи веков.
В коридоре замигала лампочка. Где-то в глубине здания хлопнуло окно. Роберт вскочил, кинулся к двери, чтобы запереть, но замка не было. Он встал, прижавшись к ней спиной.
— Скорее, — прошептал он. — Скорее.
— Не могу. — У Вязеля тряслись руки, на лбу поблескивали капли пота. — Тут нельзя торопиться.
Круг сложился на две трети. Длинные пальцы поэта, втыкая палочки в салфетку, дрожали от усилия, как будто он преодолевал страшное сопротивление, как будто крошечный кромлех не хотел, чтобы его строили, боролся изо всех сил; стихи взметнулись ввысь и поникли, превратились в вихрь бессмысленных, обрывочных слов.
«Сияет яркая звезда… Борюсь, сражаюсь я… Спешит трава, спешат на бой деревья; смотри на них, о путник из далеких стран, дивись на них, о воин, взывай к богам, ко всем святым богам…»
Монотонный напев, похожий на заклинание, исполненный причудливого ритма. В него вплетались и другие звуки — Роберт с удивлением узнал в них писки и гудки мониторов, пульс Хлои, биение сердца. Они тоже складывались в слова:
«Спаси нас от гнева… От гнева деревьев, от шелеста веток, от тысячи принцев, от вражьего войска…»
Вязель поставил предпоследнюю палочку. Круг почернел. В нем пробегали электрические импульсы, и девичий голос, высокий и чистый, пел:
«Волшебный лес, деревья-колдуны, построили ряды и в бой идут, мы одолеем их, у нас играет арфа…»
Последняя палочка. Он крепко взял ее, с невероятным усилием опустил. Она коснулась остальных.
Мониторы словно взорвались.
Роберт ахнул.
Глаза Хлои дрогнули.
И в тот же миг по всей палате тревожно взвыла сирена. Порыв ветра с дождем взметнул занавески. Роберт кинулся к кровати.
— Она шевельнулась! Я видел! Шевельнулась!
— Помоги мне! — Кто это сказал? Вязель? Он был окутан тенями от листьев, тени плясали на потолке, на стенах. Провода от аппаратов змеились, как корни.
Роберт схватил трясущуюся руку поэта. Они вместе сумели удержать палочку, вернуть ее на место, поставить в круг, протолкнуть. Круг замкнулся.
Хлоя вздрогнула. Глубоко вздохнула. А в коридоре забегали, засуетились люди; дверь распахнулась.
— Не пускай их! — в гневе закричал Вязель; он схватил ее за руки, потянул, поднял с подушек. — Хлоя! Вылезай! Выходи к нам!
— Ивы, — еле слышно прошептала она. — Терновник…
Кромлех упал на пол, покатился.
— Я призываю тебя! — повелительно произнес Вязель. — Я веду тебя назад! Хлоя!
— Дуб… Король… — Она через его плечо посмотрела на Роберта.
Вдруг зажегся свет.
— Нет! — взвыл Роберт, но его отпихнули. В палату ворвались перепуганные медсестры, врач, сестра Мэри.
— Нет! Она просыпается! Он ее разбудил!
Ему на плечо, словно тиски, легла огромная ладонь.
— Что, ради всего святого, тут происходит? — прошептал у него за спиной Максел.
Охранник схватил Вязеля. Вид у поэта был усталый, изможденный.
Хлоя, уже наполовину привставшая, рухнула обратно на кровать, закрыла глаза. Волосы растрепались по подушке.
Врач поднял голову.
— Прочь отсюда! — прорычал он. — Пока я вас не вышвырнул! Святой отец, вы знаете этого человека?
Максел поглядел на Вязеля.
— Да, — буркнул он. — Успокойтесь. Он не сделал ей ничего плохого.
— Он ее чуть не убил!
— Она просыпалась! — Роберт трясся от гнева и отчаяния. — Она почти очнулась… Посмотрела на меня…
— Не может быть. — Врач торопливо проверил глаза Хлои, ее дыхание.
— Вы же слышали сигналы…
— Наверное, кто-то отсоединил мониторы. Я думаю, надо вызвать полицию.
— Нет нужды, — рявкнул Максел.
Вязель устало улыбнулся.
— Делайте что хотите, — хриплым голосом проговорил он. Потом, словно неимоверную тяжесть, поднял левую руку — Но если ничего не произошло, — прошептал он, — то как вы объясните вот это?
Пальцы Хлои вцепились в его запястье. Она держала его за руку.

M. МУИН — ВИНОГРАД

Почему?  
то было всё, что я могла выдавить из себя. Меня трясло от злости. 
— Я видела Роберта! Он был там, среди деревьев! Почему ты держишь меня здесь? 
Он закрыл ставни на засов. По полу змеилась обрубленная виноградная лоза. 
— Прости, Хлоя, — прошептал он. — Но поверь, это для твоего же собственного блага. Лес — страшное место. Он не знает жалости. Он уничтожит нас обоих. 
— Чушь! 
Он схватил меня за руки. В стене была потайная лестница; он потащил меня к ней, но я его отпихнула, и он отлетел к стене. 
Я завизжала от злости. Потом сорвала с него маску. 

О ком пророчествуете вы,
О мудрые друиды?
Об Артуре?
Или в виденьях вам являюсь я?
Книга Талиесина

Отец Максел стоял перед потухшим камином в гостиной.
— Ничего не хочешь мне рассказать?
Это не был вопрос. Роберт долго молчал. Потом сказал:
— Я и не догадывался, что он способен на такое. Думал, он просто хочет увидеть ее…
— Твоя сестра что — экспонат? — Эти слова были сказаны жестко, они больно ранили, но Роберт так устал, был так опустошен, что у него не было сил злиться.
— Нет. — Он резко обернулся. — Вы же сами видели! Она держала его за руку. Она открыла глаза, говорила. Если бы ему не помешали…
— Может, она и очнулась бы. А может, умерла. Сестра сказала, показания приборов зашкаливали. Сердце, давление. — Заметив, что Роберт закрыл глаза, Максел сел в потрепанное кожаное кресло. Его голос смягчился. — Не волнуйся. Ее состояние опять стабилизировалось, еще до того, как мы ушли. Что именно он делал?
— Пел. — Роберт не знал, как описать то, что было, хотя понимал, что это было не пение, а, скорее, стихи, произносимые нараспев, и читал их не Вязель. Он в отчаянии поднял голову. — И построил круг из деревянных палочек с буквами. Вроде кромлеха.
Максел поскреб шершавый подбородок.
— Я тебе говорил — держись от него подальше. Он… он опасен.
Роберт поднял глаза.
— Почему?
— Я чувствую в нем силу, хотя у меня язык не поворачивается признать это. Древнюю силу. Очень древнюю. Не знаю, чего он желал — добра или зла. Знаю только, что ему самому место в больнице; я на своем веку перевидал немало больных и могу сказать твердо — он нездоров. И очень серьезно.
Наступило молчание. Потом Максел откинулся на спинку, кресло скрипнуло.
— Он живет в бедности?
— Не знаю. Может быть.
— Оставайтесь лучше оба ночевать здесь. Позвони домой.
Роберт послушался. Дома был только отец; Роберт сказал ему, что остается у Максела.
— Ладно, давай. — Голос отца звучал рассеянно. — Тут больше никого нет. Мама задержалась в Лондоне. Вся Мариина пицца достанется мне.
Роберт положил трубку и вгляделся в сумрачные очертания меловых холмов на горизонте. Семья разваливается. Словно Хлоя была центром притяжения, главной осью, вокруг которой вращалась вся семья, а теперь — не стало оси, и жизнь остановилась. Как будто сам по себе, без нее, каждый из них ничего не значил.
В гостиную спустился Вязель. Вид у него был бледный, метка на лбу выделялась заметнее. Мокрые волосы были зачесаны назад, как будто он только что облился водой. Он тихо сел за стол у окна. На нем всё еще была та же самая темная куртка.
— Сегодня вы оба заночуете у меня, — ворчливо проговорил Максел.
— Спасибо. Но…
— Никаких «но». Я не повезу вас обратно, а автобусы уже не ходят.
— Мы могли бы дойти пешком. — Но при этих словах Вязель улыбнулся и добавил: — Святой отец, а зачем я вам здесь нужен?
Максел подался вперед.
— Расскажите о себе. Объясните, кто вы такой и чего хотите. Этот мальчик — мой крестник, больше того, моему попечению вверена его бессмертная душа. Я не допущу, чтобы с ним случилась беда. И, пожалуйста, никакого новомодного трепа.
Роберт изумленно посмотрел на отца Максела. Вязель только рассмеялся. Он раскрыл было рот, но Максел жестом остановил его, подошел к буфету, достал стакан и налил красного вина. Потом протянул стакан Вязелю:
— Сначала выпейте. На вас лица нет.
Вязель пригубил вино. Поглядел на холмы. Заговорил — и его голос зазвучал сильнее:
— Кто я и что я — это трудно объяснить. У меня было много имен, я жил во многих местах и эпохах, но настоящий мой дом не здесь. Он находится в месте, которое называется Аннуин, или Потусторонний мир. Другое измерение, другая реальность. Лес, где живут сновидения, пейзаж, где корни переплетаются с камнем. Можете назвать его Страной Грез.
Максел откинулся на спинку кресла и вытянул ноги. Он покорно вздохнул, но ничего не сказал.
— Я попал сюда из-за Даркхенджа. Его построили около четырех тысяч лет назад люди, жившие в этих местах. Они выбрали время года, когда звезды расположились нужным образом, а урожай был уже собран. Я видел, как они его строили.
Над краем стакана его серые глаза встретились с глазами Максела. Священник ответил ничего не выражающим взглядом.
— Интересное, должно быть, зрелище.
Вязель улыбнулся:
— О да.
— Вы не помогали?
— Я им пел. Пел о Котле, о деревьях. Когда дуб был очищен от коры, я пропел им великую тайну поэтов.
Максел достал сигарету.
— Продолжайте.
— Кромлех — это святилище, отчасти церковь, отчасти место, где исцеляются страждущие. Те, в ком есть знания и способности, могут использовать его как врата. Я слишком долго пробыл здесь; мое существование истончается, тает. Мне пора возвращаться. Кромлех — это для меня путь домой.
— А Хлоя?
Вязель вздохнул. Потом сказал:
— Я надеялся, что сумею ее найти, но она уходит всё глубже и глубже. Она заперта там, в себе самой, в своих воспоминаниях и страхах. Если я вернусь, то буду искать ее. Ничего не могу обещать. Возможно, Хлою удерживают против ее воли.
Часы пробили девять. Максел невидящими глазами посмотрел на циферблат. Этот взгляд был знаком Роберту — он его видел, когда писал портрет. Сосредоточенная, внушительная твердость.
— Видимо, вы много об этом знаете.
— Знание — моя работа.
— Потому что вы поэт.
Вязель ответил своей неизменной, едва заметной улыбкой.
— Потому что я — Рожденный из Котла.
— Друид.
— Лучше сказать — бард. Или священник.
Максел нахмурился:
— С удовольствием вышвырнул бы вас за дверь.
— Не думаю, отец. Потому что время на исходе. Власти уже знают о кромлехе и будут действовать быстро; его откопают и, возможно, увезут для исследования. Роберт рассказал вам о центральном захоронении?
— Нет.
— Это дерево. — Вязель отставил стакан и подался вперед, натянувшись от волнения, как струна. — Огромный дуб. Священное дерево, дерево шаманов, разбитое молнией, белое как кость. Его выбирали с великим тщанием; долгие месяцы трудились, выкапывая его из земли, для этого выбирали особое время, особую пору. Его окопали кругом, извлекли из земли вместе с корнями. Принесли туда, где строился кромлех, очистили от коры, обтесали ствол и перевернули. Это дерево стало осью, связывающей здешний мир и Потусторонний. Оно ведет в глубину. В мир, таящийся внутри.
Максел выпустил облако дыма и поглядел на Роберта.
— Так-то оно так.
Он был намеренно язвителен, но Вязель внимательно наблюдал за ним.
— Вижу, вам тоже это известно.
Максел сурово вгляделся в него:
— Вы, возможно, считаете, что способны жить вечно. Но и я тоже обладаю вечной жизнью. Как и все мы. И другие миры — они действительно существуют. Места, лежащие вне этой реальности. Одно из них называется преисподней.
Вязель опустил глаза, потянул за веревку и вытащил из кармана мешок.
— Она ведь не там, правда? — мягко произнес он. — Вы же так не думаете.
К удивлению Роберта, Максел насмешливо фыркнул.
— Верно, — сказал он. — Она не там.
— И я тоже не мог явиться из подобного места.
Максел встал — кожаное кресло пошатнулось.
— Нет, сын мой, — проговорил он, глядя на Вязеля сверху вниз. — Я так не думаю. Судя по вашему произношению, вы к нам явились из Уэльса.

* * *

На следующее утро к одиннадцати часам на свет появились корни.
Роберт застыл на минуту посреди глины, посреди кишащей мошками жары, протянул руку, погладил гладкий черный ствол, полую дуплистую сердцевину. Маркус уже начал строить догадки: мол, в дупле держали воду, или кровь, или священные предметы, или оставляли на съедение ястребам труп врага.
Дерево сфотографировали со всех сторон: Роберту очень хотелось зарисовать его, окунуться с головой в этот спутанный клубок деревянных нитей, то гладких, то узловатых, но времени не было.
Работа резко ускорилась. Начать с того, что Кларисса уже не была главной; ее место занял бородач в поношенных резиновых сапогах и синем водонепроницаемом плаще поверх костюма. Он провел краткую пресс-конференцию у входа за металлический забор; его звали Уоррингтон, он был из Комиссии по охране памятников. Приходили и уезжали другие новые люди, они беседовали, фотографировали, отпускали восторженные замечания. Кларисса тоже была здесь, она провела всё утро в фургоне, давая интервью по телефону, а теперь многоречиво вещала что-то в телекамеру. Кажется, она наконец-то добилась, чтобы ее услышали.
Закончив интервью, она с довольным видом подошла к раскопу.
— Лаборатория готова, можно провести дендрохронологию и радиоуглеродное датирование, — сказала она Джимми через голову Роберта. — Возьмите образцы сегодня же.
Когда она ушла, Роберт спросил:
— Дендро… что?
— Дендрохронологию. Датирование по годичным кольцам. Если их пересчитать, можно вычислить время, когда дерево было спилено.
Роберт снял комочек почвы. Взгляду открылся еще один дюйм древесного ствола. Может быть, он впервые за много тысяч лет увидел дневной свет. Тут Роберта пронзила леденящая душу мысль. Он поднял глаза:
— Как?
— Что — как?
— Как вы их пересчитаете? Если дерево в земле…
— Скоро мы его выкопаем. А я сделаю срез. Роберт в ужасе переспросил:
— Срез?
Джимми ухмыльнулся:
— Ну да. Бензопилой.
Страх пригвоздил Роберта к месту. Он опять опустил глаза и попробовал вернуться к работе, но мысли путались.
«Она привязана к кромлеху, — сказал ему Вязель сегодня утром на автобусной остановке. — Кромлех — это путь к ней, а палочками с огамом я сделал эту связь еще прочнее». В его голосе звучала тревога. Наверно, именно этого он и боялся. Кромлех — единственный путь к Хлое. А если его — бензопилой…
Через пять минут, в двенадцать часов, будет перерыв на обед. Внезапно Роберт вскочил, вытер лопату, сунул ее в ведро, схватил велосипед, провел его между стоящими машинами, сел и нажал на педали. Кларисса выскочила, крикнула ему вслед:
— Не опаздывай! Сегодня — самый важный день! Он махнул ей, покачнулся на белой меловой колее, увернулся от подъезжающего трактора. Он изо всех сил налегал на педали, ветер бил в лицо, мускулы на ногах от напряжения стали каменными.
Бензопила! Надо найти Вязеля!
Он промчался по проселочным дорожкам, очертя голову выскочил на шоссе А4 и чуть не попал под грузовик. На другой стороне он свернул на Эйвбери.
Проезжая мимо Фолкнерова Круга, где упала с лошади Хлоя, Роберт мельком вспомнил про девушку на лошади, которую он видел тут, и вгляделся в живую изгородь, но в ее разросшейся глубине ничто не шелохнулось.
— Осторожнее! — вслух прошептал он. — Хлоя, где бы ты ни была, прошу тебя, будь осторожнее!
В лагере под буковыми деревьями стояла тишина. От костра поднимался дым, на земле играла маленькая девочка. Из палатки навстречу Роберту вышла женщина — кажется, ее звали Меган.
— Где Вязель? — проговорил запыхавшийся Роберт.
— Под Сводом. Они тебя ждут.
Он изумленно посмотрел на нее, потом развернулся и побежал обратно к насыпи, приоткрыл калитку и протиснулся в поросший высокой травой северо-восточный квадрант обширного круга Эйвбери. Трава здесь росла пучками высотой по щиколотку, ее изрядно объели овцы — попадаясь на пути, они равнодушно взирали на него и уходили с дороги; им дела не было до людей с их заботами. Здесь еще стояло несколько камней, и туристы обычно гуляли вдоль высокого обрыва, глядя вниз на хорошо различимые среди меловой почвы следы эрозии.
В центре полуобрушенного внутреннего кольца стояли три громадных камня, образовывавшие разомкнутый квадрат. Их-то и называли Сводом. Один из камней упал много веков назад; оставшиеся два склонились друг к другу, смыкаясь верхушками, как будто обсуждали некие древние тайны.
Здесь собрались все почитатели Котла. С рюкзаками, флагами, транспарантами, барабанами. Один человек держал большую связку разноцветных воздушных шаров с надписями «Спасите Даркхендж». Лаяли собаки; бегали дети, размахивая узкими вымпелами.
Вязель сидел, прислонившись спиной к самому большому камню Свода, и глядел на Риджуэйскую дорогу. Увидев Роберта, он встал.
Роберт согнулся пополам, переводя дыхание.
— Они уже начали? — спросил Вязель.
— Сегодня… бензопилой… — еле проговорил Роберт. Из головы не шли мысли о Хлое, лежавшей на кровати. Такой беззащитной. — Это будет плохо для нее? Она связана…
— Не беспокойся, — тихо произнес Вязель. Однако его лицо побелело. Он поглядел на Розу. — Вы готовы?
Она раскрыла зубами заколку и воткнула ее в волосы.
— Готовы. Машины стоят на дороге.
Вязель кивнул, потом, заметив, что Роберт нахмурился, бросил взгляд через плечо. С дороги через забор перелезал Дэн. Вязель достал мешок из журавлиной кожи и убрал его в карман.
— Роберт, времени очень мало.
Роберт кивнул. Вязель и Роза повели почитателей через луг, а Дэн подбежал к нему.
— Что тут творится? Как тебя угораздило связаться с этой бандой?
— Ты сегодня работаешь?
— Нет. А что?
— На раскопках будет жарко.
Глаза Дэна вспыхнули.
— Жарко? Что это значит?
— Будут протесты… Не знаю. Этот кромлех, Дэн, очень важен. Вязель считает, он мог бы разбудить Хлою, но для этого надо сохранить кромлех. А ему грозит опасность. Ты пойдешь? — Он выпалил это не раздумывая, и по глазам Дэна понял, до чего нелепо звучат его слова.
— Хлоя? Роб, да ты что?
— Знаю, знаю, но… Он сумеет.
Ошеломленный Дэн пожал плечами:
— Вот уж не думал, что ты дашь запудрить себе мозги этой ерундой. Отец Максел знает?
— Максел! — Роберт схватил Дэна за руку, потащил к дороге. — Вот кто нам нужен! У тебя мобильник с собой?
Дэн, поколебавшись, достал телефон.
— Правда, там денег мало осталось.
Роберт набрал номер Максела, потом, услышав ответ, торопливо заговорил:
— Кромлех. Он в опасности. Можете приехать?
Максел заколебался:
— У меня тут гости. Приеду, как только смогу.
— И сделайте еще вот что. В комнате у Хлои, под матрацем, лежит тетрадка. Ее дневник. Привезите его, пожалуйста.
Максел хмыкнул:
— Ты уверен?
— Да.
— Приеду примерно через час. Не волнуйся. — И напоследок, перед тем как отключиться, проворчал: — И не спускай глаз с этого чертова друида.

* * *

Шумная многоцветная толпа высыпала из машин и фургонов, заполонила поляну. Не успел охранник и рта раскрыть, как его решительно втолкнули в кусты живой изгороди. Почитатели Котла разбрелись по полю, окружили автофургон, стянулись к железной ограде вокруг кромлеха. Двое ухватились за верхний край забора и стали его раскачивать. На шум выскочил Джимми; при виде его взбешенного лица Роберт злорадно ухмыльнулся.
Осторожно попятившись в тень под деревьями, он спросил:
— А мне что делать?
— Ты нам понадобишься внутри, — сказала Роза. — Возвращайся туда, работай как обычно. Бензопилу уже привезли?
— Все инструменты лежат в фургоне. Она, может быть, там.
Роза сделала знак, и двое ее людей торопливо ушли.
— А пес?
— О нем не беспокойтесь, — тихо проговорил Вязель. Он сидел на корточках у ограды, и вид у него был очень бледный. Ему было трудно дышать.
Роза в тревоге присела рядом с ним.
— Мастер! Расскажите, чем мы можем вам помочь.
Его пальцы развязывали шнурок на мешке. Вязель ответил:
— Не бойся за меня, Роза. Я выдержу. Как только взойдет луна, я смогу войти в кромлех, но до тех пор он должен оставаться целым и невредимым. — Он достал из мешка витую раковину, жука, который тотчас же уполз, кусок оленьего рога и три белые ягоды, похожие на омелу. Ягоды он сгреб в горсть и торопливо проглотил. Поморщившись, как от кислого, он поглядел на Розу. — Целым и невредимым. Значит, вы должны наделать как можно больше шума.
— Запросто! Мы обзвоним все в округе телекомпании и общества по охране памятников. Поднимем на ноги журналистов всех радиостанций, археологов, местных жителей. Соберем такую толпу, какой не видели в этих краях с тех пор, как был насыпан курган Силбери.
Вязель улыбнулся, легонько тронул ее за руку:
— Спасибо, Роза.
Девушка вспыхнула.
— Мастер, мы доставим вас домой. Обещаю. А сейчас вам надо отдохнуть.
— И вот еще что. — Он поглядел на Роберта. — Кромлех вышел из-под земли. Он открыт. А значит, через него может пройти и многое другое. Будь осторожен.
Роберт кивнул, повернулся, чуть не сбив с ног Дэна, и выскочил на дорогу.
— Роберт. — Дэн, запыхавшийся, еле догнал его. — Ты же сам видишь, он болен. А может, сидит на наркотиках. Не надо… Это никак не связано с Хлоей.
— Он ее разбудил. — Роберт обернулся к другу. — Всего на мгновение. Я там был, я сам видел. И он сумеет проделать это еще раз.
— Ты… Это длится слишком давно. Ты цепляешься за соломинки.
Роберт остановился, поднял глаза. Он сам чувствовал, как сосредоточено его лицо.
— Да. Верно. За соломинки, за тонкие прутики, за деревяшки из кромлеха. Понимаешь, Дэн, из нас ушла жизнь. Мы стали пустыми внутри. Мы встаем, ходим на работу, едим, спим, но всё это не настоящее, мы только делаем вид, притворяемся. Мама мысленно живет в одном из своих фильмов, папа ставит не ведомую никому пьесу. А я умею только рисовать. И рисую, потому что это наполняет мой ужас смыслом, я могу усмирить его, разложить на бумаге. Пока не появился Вязель, я это скрывал, прятал на картинах, под слоями красок. Но этот страх — он как Даркхендж, пробивается на свет, вырастает с каждым мгновением, он огромный, он окружает меня со всех сторон, и я не могу больше игнорировать его. — Его голос надрывно задрожал. — Не могу!
Дэн молчал. Потом неловко протянул руку:
— Ладно. Я с тобой.
У них за спиной, в поле, зарокотали барабаны.

G. ГОРТ — ПЛЮЩ

Надо было давно догадаться. 
Мы бежали по стеклянной лестнице, по туннелю, чьи прозрачные стены были в воздушных пузырьках, и рядом с нами бежали наши отражения, фигурка девочки с волосами, испачканными в лишайнике, и другая — в маске из листьев плюща, она оказалась под той, которую я сорвала. 
Над головой, сквозь стеклянную крышу, я видела, как всеми своими корнями надо мной нависает лес. Миллионы сплетений — одни толстые и могучие, другие тонкие, словно червяки, — тянутся вниз, к почве. Лес припал к воде, в его глубинах ползали змеи и копошились насекомые. Миллионы муравьев сновали по земле, неуловимые, как мысли; тысячи и тысячи листьев опадали с ветвей, намокали, гнили. 
Он остановился так резко, что я налетела на него. 
— Слушай! 
Он схватил меня за руку. Где-то далеко послышался еле уловимый визг. Как будто в глубине леса кто-то взял пилу, принялся валить деревья. 
Я не знала, что ему ответить. В боку кололо. С оцарапанной руки капала кровь. 
— Хлоя! — прошептал он. 

Был я оленем на склоне холма,
Был я древесным пнем…
И топором в руке.
Книга Талиесина

Весь день стоял невероятный шум и гам. Роберт уселся на тачку и глядел, как Кларисса мечется за металлическим забором, как будто это она охраняет кромлех.
У него в ушах до сих пор звенели яростные вопли, которыми она разразилась, когда почитатели Котла ворвались через внешнюю ограду. Но «битвы» не было.
Началось противостояние.
Почитатели расположились на поле и удерживали его вот уже несколько часов. Они бродили по траве, заняли фургон, раздавали журналистам воздушные шарики, терпеливо беседовали с суровыми полисменами. Те не знали, что делать. Прогнать бунтовщиков означало бы применить силу, а эта мера вступала в силу только в крайних случаях.
Когда прибыли телевизионщики — в гораздо большем количестве, чем утром, подметил Роберт, — беседы переросли в интервью, в жаркие споры, где у каждой стороны находились свои доводы и возражения.
— Разумеется, — без конца повторял назойливому репортеру человек по имени Уоррингтон, — кромлех для нас стоит на первом месте. Слухи о том, что мы пустим в ход бензопилу, крайне преувеличены. Самое большее — удалим небольшой спил…
Почитатели разразились криками протеста. И они не остались без поддержки. Как и предсказывала Роза, люди прибывали и прибывали. Вереница машин и велосипедов растянулась на несколько миль. Пришли представительницы местного Женского института с садовыми стульями и сандвичами. Повсюду сновали странные типы, похожие то ли на археологов, то ли на орнитологов-любителей, то ли на активистов местного исторического общества. Откуда-то, через мощные усилители, зазвучал «Полет валькирий». Кто-то сказал: дескать, шабаш суиндонских ведьм в полном разгаре.
— Протестую! — буркнул Дэн. — Больше похоже на сельский праздник в саду.
Роберт рассеянно кивнул. Кларисса махнула ему, подзывая.
Он подошел, переступая через распростертых на помятой траве «ангелов ада».
— Это ты их сюда привел? — тихо спросила она.
Он облизал пересохшие губы. Ее беззвучная злоба вселяла ужас. Но и он тоже был зол.
— Да.
— Почему?
У него язык не поворачивался объяснять ей о Хлое. Поэтому Роберт только ответил:
— Не надо его бензопилой.
Она кивнула, оглядывая возникший хаос на месте раскопок.
— Значит, откажемся от нашей находки? Так и будем прозябать в неведении? Никогда не узнаем, кто построил этот кромлех и для чего. Пусть себе гниет на ветру, под дождем.
— Дожил же он до наших дней. А всем ветрам — это вы его открыли.
— Ты думаешь, я напрасно это сделала?
Он не мог сказать, вправду ли он так думает или нет. Он вообще ничего не мог сказать.
Вдруг она в ярости ткнула пальцем в сторону толпы:
— Посмотри на них! Вся их жизнь проходит как во сне, в безумных бреднях о друидах, НЛО и прочей чертовщине. В камнях они воображают магию, выдумывают бредовые теории о путешествиях на звезды и о богинях земли. Эти люди проклинают технический прогресс, а приходят домой, включают компьютер — и переписываются по электронной почте с такими же психами. Они терпеть не могут опыты на животных, а заболеют чем-нибудь серьезным — и, как и все мы, требуют лечения. Все они лицемеры! Нас делает людьми только знание, а за него приходится платить дорогую цену. Вот почему мы ушли из Эдема.
— Но ведь сады Эдема — это миф, — раздался голос у нее за спиной. Облокотившись на ограду, рядом с Клариссой стоял Вязель.
Она обернулась, ахнула. Они долго смотрели друг на друга. Потом она произнесла:
— Я так и знала, что за всем этим стоишь ты!
Он печально улыбнулся:
— Кларисса, ты изменилась.
— А ты нет. — Она покачала головой. — Всё еще считаешь себя бессмертным.
Вязель грустно усмехнулся.
— Не вини Роберта, — сказал он. — Для него на карту поставлено очень многое, такое, о чем ты даже не подозреваешь. И раз уж зашел разговор о знании — да, за него приходится платить. Оно уже стоило нам Эдема, а тебе будет стоить этого кромлеха. Но это не то знание, о котором говоришь ты, не голый перечень фактов и дат. Те люди, столь презираемые тобой, тоже стремятся к знанию, но к другому — к тому, какое исходит из сердца. Ты это помнишь. Оно говорит с нами языком мифов, легенд и снов. Именно оно делает нас людьми.
Она фыркнула:
— Если кромлех не увезти, он тут сгниет. Это факт.
— Значит, пусть гниет. — Вязель оглянулся — через ворота перелезали несколько человек в деловых костюмах. — Смерть — это часть жизни. Никто и ничто не может ее избежать.
— Даже ты?
Он печально кивнул:
— Даже я. Ты мечтаешь сохранить кромлех только из страха. Из боязни его потерять. Увидеть, как из месяца в месяц дожди и ветра пригибают его к земле. Как его подтачивают жуки и лишайники. Но извлеки его из земли — и что ты получишь? Груду деревяшек в витрине музея. Сохранять жизнь любой ценой — это противоречит природе.
— Жизнь! — ухмыльнулась она. — Ты говоришь, как будто этот кромлех живой.
— А он и есть живой. Просто спит.
Они долго буравили друг друга взглядами. Потом она тихо произнесла:
— Ты изменился, Вязель. У тебя нездоровый вид.
Он рассмеялся, сцепил руки так, что стали видны три глубоких ожога.
— Богиня, я умираю, — коротко произнес он.
Среди столбов кромлеха метнулось что-то темное.
Роберт обернулся, ахнул.
Змея. Длинная, зеленая. Она, текуче извиваясь, выползла из-за деревянных столбов и направилась прямо к раскрытой калитке в железном заборе. В воздухе трепетал ее раздвоенный язык. Роберт проговорил:
— Она из…
— Да. — Вязель оглянулся. — Не выпускай ее на поле. — И тихо, сдерживая волнение, велел: — Закрой калитку.
Роберт послушался. В толпе почитателей Котла послышался крик, но Роберт помахал им; увидев, что Вязель никуда не делся, люди опять улеглись на землю, открыли новые банки с пивом.
Змея повернула и поползла вдоль забора, изнутри. Холодная чешуя с еле слышным шелестом терлась о металл. Она двигалась с ошеломляющей стремительностью; Кларисса отскочила, а у Роберта по спине заструился пот.
Змея огибала кромлех.
До чего же она была длинная, до чего же толстая!
Змея взяла в зубы кончик своего хвоста и замерла, разглядывая людей полуприкрытым глазом.
Кларисса сглотнула. Кажется, она лишилась дара речи, однако Вязель прошептал:
— В Эдеме тоже была змея…
— Она не настоящая.
— А ты ее коснись. И убедишься.
Она неуверенно склонилась, вытянула руку. Роберт распахнул глаза. Ну и выдержка у нее, подумал он. Пальцы Клариссы коснулись блестящей чешуи. Змея не шелохнулась. Кларисса отстранилась и встала лицом к лицу с Вязелем.
Он шагнул к ней, взял за руки.
— Богиня…
— Не зови меня так!
— Ну ладно, тогда Кларисса. Ты не хуже меня знаешь, откуда она приползла. Из середины этого кромлеха, из дерева, по которому мне предстоит спуститься. Из мира, в который ты раньше верила, а может быть, веришь до сих пор. Из мира, где меня ждет частица твоей души — бессмертная частица.
Кларисса сердито пожала плечами. У нее из косы выбилась непокорная прядь.
— Оставь меня в покое. Ты и так мне немало досадил. — Она решительно вышла и закрыла за собой калитку.
Тут подбежал Дэн:
— Смотрите-ка!
К раскопкам приближались полицейские. Их возглавляла Роза.
— Полиция. Мы пришли разобраться, что здесь происходит, — сказал один из них. — Все участники инцидента должны собраться на переговоры. — Он бросил взгляд на Вязеля, но тот ответил ему спокойной улыбкой.
— Не о чем тут говорить, — огрызнулась Роза. — Они пустят в ход бензопилу только через мой труп!
— Уверен, подробное и чистосердечное обсуждение разрядит обстановку. Может быть, пройдем в фургон?
Роза открыла рот, чтобы продолжить спор, но тут поймала на себе взгляд Вязеля и нехотя кивнула:
— Ладно. Я соберу представителей всех конфликтующих сторон. Но вы будете охранять кромлех. Пока мы не придем к соглашению, с ним ничего не должно произойти. Ничего. Договорились?
Полицейский кивнул, потом посмотрел на Вязеля:
— Как я понимаю, этих людей возглавляете вы?
Поэт с усмешкой покачал головой, потер щеку тонкими пальцами.
— Вас ввели в заблуждение. Я здесь чужой.
— Не согласен. — Но полисмен бросил на Роберта сердитый взгляд и кивком указал на забор.
— Могу я своими глазами увидеть ваш таинственный кромлех? Должен же я знать, из-за чего весь сыр-бор.
Вязель улыбнулся Клариссе. Она оцепенела от ужаса, но не успела сказать ни слова: Вязель уже широко распахнул калитку.
Полицейский вошел и оглядел деревянные столбы.
— Фантастика, — пробормотал он.
Роберт в изумлении озирался. Змеи нигде не было.
Вязель взглянул на Клариссу, вопросительно приподняв бровь, потом взял Розу под руку и повел к фургону.
— Надо протянуть до восхода луны, — тихо шепнул он. — Скажи остальным, пусть тянут время. Пусть обсуждают как можно подробнее и чистосердечнее. Побольше слов. Слова — это единственное оружие, какое у нас осталось:
Она усмехнулась.
— Не волнуйтесь, мастер. Мы вас не подведем.

* * *

Отец Максел пришел часов около семи. Увидев Дэна и Роберта, развалившихся на траве, он подошел и тяжело опустился рядом с ними.
— О вас трубят во всех вечерних новостях. Каково положение дел?
— Они всё еще ведут переговоры.
— С вашим друидом?
— Нет. Я думаю, он спит. — Роберт кивком указал на темный силуэт Вязеля, он лежал, завернувшись в одеяло, под деревом на краю поля.
Максел достал из кармана сверток, отогнал комаров.
— Принес вам перекусить.
— Мне пора возвращаться в паб. — Но вкусный запах заставил Дэна сесть обратно. — Ну ладно. Сначала разделаюсь с вашими пирожками.
Из фургона вышла Кларисса. Ее лицо пылало от гнева. Она метнула на ребят свирепый взгляд, прошествовала к воротам, распахнула их и протолкалась через небольшую толпу журналистов.
— Видимо, ей не удалось настоять на своем, — сухо заметил Максел и посмотрел на Роберта. — Иди-ка домой. Ты там со вчерашнего дня не был. Мать скоро вернется.
— Нет. — Роберт перевязал на ботинке шнурок, который и не думал развязываться. — Не раньше десяти часов.
Он чувствовал, как они переглянулись у него над головой. Понимал, что они искренне о нем беспокоятся.
— И что произойдет в десять часов?
Дэн запихнул в рот последний пирожок.
— Взойдет луна, — невнятно пробормотал он.
Отец Максел достал сигарету и зажигалку.
— Помоги нам Бог, — простонал он.

* * *

Без десяти десять на поле опустился ночной сумрак. Вокруг фонаря порхали ночные бабочки; за забором тихо шелестели спелые колосья, казалось, что поле нехотя отдавало накопленное за день тепло.
Почти все разошлись. Только из фургона продолжал доноситься гул спорящих голосов. Несколько самых стойких репортеров сидели в машинах и слушали музыку.
Дэн убежал на работу.
— Постарайся не попасть под арест, — в шутку напутствовал он друга, потом отвел Максела в сторону и тревожным тоном о чем-то с ним заговорил. Но, пройдя всего несколько шагов, он вернулся, присел на корточки рядом с Робертом, произнес очень серьезно:
— Роберт, возвращайся домой. Прошу тебя. Роберт посмотрел на Вязеля — тот уже проснулся и сел.
— Уже скоро.
Дэн бросил взгляд на Максела. Священник покачал головой.
Подошел Вязель. Если он и успел вздремнуть, то это ему совершенно не помогло. Вид у поэта был еще более изможденный, чем раньше; он снова сел, очень осторожно, и Максел сказал ему:
— Вам бы нужно лечь в постель.
Вязель пожал плечами:
— Мне нужно домой. И я там буду через считанные минуты.
Он поглядел на почитателей Котла, собравшихся вокруг костров, обвел взглядом смутные очертания живой изгороди. Над деревьями тускло мерцала одинокая звезда.
— Все поработали очень хорошо, — проговорил он. — Луна скоро взойдет.
Максел обеспокоенно сказал:
— Сынок, ты болен тяжелее, чем думаешь. Ну, какая тебе польза от луны?
— Еще какая, святой отец.
— Я отведу тебя в больницу. Не мешкая.
— Нет.
Максел стоял, нависая над ним своим могучим телом.
— Это тянется уже слишком давно. Ты нуждаешься в помощи. У тебя нет никакого дома.
Вязель опустил глаза и произнес:
— Вы принесли кое-что для Роберта.
С мгновение Максел только стоял, сверкая глазами. Потом достал дневник, посмотрел на него, сел. Протянул тетрадку, но, когда Роберт взялся за нее, не разжал пальцев.
— Я прочитал несколько страниц, — тихо проговорил он. Его лицо было мрачным.
Роберт спросил:
— Ну как? Очень плохо?
Священник сунул ему дневник.
— Я давно должен был заметить. Должен был понять, как она переживает.
Похолодевшие пальцы Роберта сомкнулись на пурпурной тетрадке, на серебряных звездах. Ему вдруг захотелось отдать ее обратно, оттолкнуть. Но вместо этого он сунул тетрадку в карман.
От кромлеха донесся тихий шорох, щелчок.
— Что это? — насторожился Вязель.
Они прислушались. В тишине проплывали далекие голоса, объявления по радио, потрескивало пламя. Потом опять — слабый ритмичный скрип.
Вязель затаил дыхание. Схватился за бок, будто от боли.
— Кларисса, — прошептал он.
Ночь взорвалась. Скрип перерос в пронзительный вой, хищный и душераздирающий.
Вязель вскочил, бросился к кромлеху. Роберт едва поспевал за ним. Дверь фургона распахнулась, на крыльцо выскочила Роза, в ярко освещенном проеме появилась массивная фигура полисмена.
Калитка металлического забора была заперта изнутри. Вязель бросился на нее, раскинув руки.
— Кларисса! — Он забарабанил по железу кулаками. — Ради бога! Кларисса! Прекрати!
Пила взвыла еще громче, электрическая вибрация пронзила Роберта насквозь, обожгла болью, и он будто наяву услышал исполненный ужаса крик Хлои. Он оттолкнул Вязеля, изо всех сил пнул металлическую ограду.
— А ну, откройте! — заорал он. Отец Максел тоже подбежал, навалился всей тяжестью на железную изгородь. Металл заскрипел, поддаваясь, и тут на помощь пришли все почитатели Котла, они, вопя от ярости, расшатывали металлические листы, Роза в сердцах лягала замок.
Сквозь грохот никто не услышал, как у кого-то в кармане пронзительно зазвонил мобильный телефон.
Калитка рухнула. Вязель перескочил через нее, ухватился за деревянные столбы кромлеха и втиснулся внутрь. Потом, бледный как полотно, обернулся.
— Не пускайте их! Никого!
У него за спиной толкались археологи, пытаясь проникнуть в кромлех; почитатели Котла поспешно сомкнули ряды.
Роберт, задыхаясь, втиснулся за Вязелем.
Кларисса держала небольшую ручную бензопилу; ее лезвие уже погрузилось в корни центрального дуба на высоту зубьев. Сквозь визг мотора Кларисса подняла глаза на неожиданных гостей.
— Выключи, — взмолился Вязель.
Она ответила ледяной улыбкой.
— Ты хочешь отомстить? Тогда режь этой пилой меня. Ну давай же, Кларисса. Смелее. Меня! — Он падал с ног от изнеможения.
Ее волосы были туго подвязаны на затылке, глаза покраснели, но оставались сухими.
— Где же твои стихи? — взвизгнула она. — Вся эта болтовня о Гвидионе и Мерлине, которой ты забивал мне голову? Ну же, Вязель, превратись во что-нибудь, околдуй меня, прикуй взглядом к месту. Для тебя это раз плюнуть. — Она сверкнула глазами через плечо. — Роберт, не трать на него время. Он никчемен и опасен. Он засушит твою жизнь ложными мечтаниями. Меня он однажды лишил карьеры, жизни, вдохновения. И убежал, как будто испугавшись.
— Кларисса…
— Не двигайся. — Ее пальцы сжались; с воем, пронизавшим кости Роберта, будто острая боль, лезвие вгрызлось в дерево. — Это мое открытие, мои раскопки. И никто меня не остановит. Мне нужен образец, и я его получу. И только посмейте мне сказать, что я не забочусь о кромлехе.
Зазвонил мобильный телефон. У Максела. Роберт догадался — звонят из больницы. Он оттолкнул Вязеля и подошел к Клариссе.
— Вы убиваете мою сестру, — прошептал он.
Она в изумлении воззрилась на него, но выключила бензопилу. Во внезапной тишине с ненавистью посмотрела на Вязеля.
— Это ты ему сказал? Вот уж не думала, что даже ты можешь пасть так низко.
Вдруг Вязель ожил. За деревьями взошла луна, полная и круглая; ее лучи озарили ему лицо. Он поднырнул под спутанный клубок древесных корней, взял бензопилу, потянул; она неожиданно включилась, и Вязель с криком отскочил, как будто она его поранила.
На темную древесину брызнули капли крови.
— Роберт! — шепотом позвал он. Роберт схватил Клариссу за руку. Она вскрикнула, пила упала, завывая и разбрызгивая мокрую землю.
А снаружи бушевал Максел.
— Роберт! Мы должны идти. Немедленно! Хлое плохо!
— Подержи ее, — сказал Вязель и выпрямился.
— Но моя сестра…
— Подержи ее, говорю. — Он подошел к дереву, положил на него ладони, прошептал какие-то слова — далекие, незнакомые.
Кларисса перестала вырываться.
— Он сошел с ума, — тихо проговорила она. — Ему нет дела ни до тебя, ни до меня. И никогда не было.
Кромлех находился прямо посреди круга лунного света. Лужа, собравшаяся вокруг корней после дождя, отливала серебром. Столбы, высокие и черные, смыкались тенистой стеной над головами у людей, и только мошкара да ночные бабочки нарушали этот вековечный покой.
Вот только дерево росло сверху вниз.
Роберт не мог отвести глаз. Снаружи, на поле, неистовствовал Максел, расталкивал людей, но юноша не мог шелохнуться, потому что у него на глазах дуб уходил всё глубже и глубже. Его бороздчатый ствол позеленел от лишайников, сучья и ветки простерлись в тесноту, в нездешний мир, как отростки исполинского мозга, пронизанные миллионами нервных окончаний; по тонким веткам взбежала и ускользнула ящерица, в гуще корней верещали потревоженные птицы.
Вязель споткнулся, ухватился за дерево, поставил ногу на ветку и начал спуск — но под ним не было земли, не было твердой почвы, только темнота, напитанная холодным густым запахом, дыханием леса.
Через пару шагов он поскользнулся, ослабевшие руки выпустили ветку, голова склонилась на грудь. Роберт оттолкнул Клариссу и подхватил поэта.
— Я падаю, — прошептал Вязель. У него едва хватало сил говорить. — Пусти меня.
— Нет. Я пойду с вами. — Роберт торопливо начал спускаться, помогая Вязелю ставить ноги, опираться руками на ветки.
На бледном лице Вязеля темнели глаза.
— Я не могу тебе позволить…
— Я иду. Иду с вами. Искать Хлою. Пошли! Показывайте дорогу!
Они стали спускаться. Сначала корень за корнем, потом ветка за веткой. По лицу щекотали листья, живые листья. Вокруг сновала мелькала живность. Вязель навалился на Роберта всей тяжестью. Далеко вверху Максел наконец протолкался сквозь толпу, кричал, звал Роберта, но сверху уже не доносилось ни звука, только шелестела листва да шумел ветер. Ветер был могуч, он ревел и бушевал, его порывы раскачивали ветви громадного дерева, и Роберт спускался ему навстречу, нащупывая ногами дупла и развилки, поскальзываясь на лишайниках, уходил всё глубже и глубже в зеленую тенистую мглу, и навстречу ему поднималось густое гнилостное дыхание леса.
В темноту.
В Потусторонний мир.

Обитель Летних Звезд

NG. НГЕТАЛ — РАКИТНИК

Одному Богу ведомо, что произошло. Поднялась суматоха; почитатели Котла не пускали нас в кромлех, а Роберт откуда-то кричал мне: «Максел!», но тут зазвонил мобильный телефон, и мне, конечно, пришлось ответить. Звонила сестра Мэри из больницы. 
— Святой отец, — сказала она. — Хлое плохо — у нее из руки пошла кровь! — А я понятия не имел, где искать Кэти. 
Голос медсестры звучал растерянно. Я сказал ей, что мы едем, и позвонил Кэти. 
Когда полиция расчистила подходы к кромлеху, я прорвался внутрь. Роберт исчез. Понятия не имею, где он, но Вязель наверняка с ним. 
Если они не попали в полицию, то, видимо, буквально сквозь землю провалились. 

От поступи мощного дуба дрожали земля и небо…
Последней береза шла, мудрейшее из деревьев.
Битва деревьев

Третий замок был вращающимся. Постепенно, час за часом, Хлоя пришла к пониманию того, что он поворачивается, очень медленно, как вертится сама Земля. Она не чувствовала этого вращения под ногами, однако если долго стоять у окна, то становилось заметно, что приглушенные краски сумерек медленно катятся над вершинами деревьев.
Она плотнее укуталась в шерстяную шаль. В этом мире небо не менялось. Значит, дело в том, что вращается ее замок.
Она отвернулась от окна, прошлась по длинной темной комнате, пытаясь согреться.
Там, снаружи, грозным войском стояли деревья. Дуб, ясень, вяз. Высокие, сумрачные силуэты. В этом замке не было ставней, так что, если они пойдут в атаку, ему придется что-нибудь придумывать. Сейчас он, видимо, где-то ходил, проверял, заперты ли все двери, поднят ли мост.
Скатертью дорога. Ее до чертиков раздражало, что он без конца суетится, заботясь, чтобы ей было удобно.
Но как здание может поворачиваться?
Рука у нее всё еще болела. Выбираясь из Стеклянного Замка, она ухитрилась пораниться, и кровь из глубокого пореза всё текла и текла. Пробегая вслед за ним через подземный ход, она подумала, не остается ли за ней след из капелек крови; эта мысль навела ее на неожиданную идею.
Сейчас, стоя перед потускневшим зеркалом, она протерла на нем пыль и улыбнулась самой себе.
— Умница. Ломала ветки, оставляла след. Ведущий прямо сюда.
У нее за спиной открылась дверь. Он вошел, держа в руках тарелку с ягодами и кубок вина.
На нее смотрела маска из листьев плюща. Его глаза поспешно метнулись в сторону.
— Съешь, Хлоя. Пожалуйста. Так надо.
— Ни за что. Я читала сказки. Один глоток — и я навеки останусь в твоей власти. Так что даже не думай.
Он вздохнул, поставил тарелку на стол, сел, скрестив ноги, на красивый резной стул у пустого камина. На нем был чистый костюм из темного бархата, отделанный серебром. Она лягнула каменные плиты камина.
— Зажег бы, что ли. Холод собачий.
Это было странно, потому что до сих пор лес вокруг нее был теплым, влажным. Но она не успела как следует задуматься: он перебил ее, тихо спросив:
— Как твоя рука?
— Перевязала. Нашла немного красного шелка. Кровь, наверно, остановилась.
Наступило молчание. Она опять отошла к окну, выглянула. Потом повернулась к нему.
— Этот мир изменился.
— Что в нем изменилось?
— Кто-то меня ищет, правда?
Он встревоженно заморгал, поглядел на сумрачный лес, темнеющий у нее за спиной.
— Кто?
— Не знаю! Во сне я видела Роберта. Я ехала на Калли и увидела его. А потом, прошлой ночью, я проснулась оттого, что кто-то меня звал.
Он перевел взгляд обратно на нее и задумчиво сказал:
— Это я тебя звал. Тут больше никого нет.
— Есть. Я держала кого-то за руку. Я ощущала чьи-то пальцы — холодные, тонкие. Я крикнула, и меня услышали. — Он забеспокоился. Она это сразу поняла. Поэтому заставила себя говорить громко, весело, беззаботно: — Может, он пришел через ту дыру, о которой ты говорил. Я послала к нему гонцов.
Маска дернулась. Он явно испугался.
— Каких еще гонцов? Ту птицу?
— И летучих мышей, и змею, и мотыльков. Много кого.
Он встал, и она почувствовала: он старается сохранить спокойствие.
— Слушай, Хлоя. Лучше откажись от борьбы. Смирись. Отсюда нет выхода. У меня есть где спрятаться. Крепости внутри крепостей. Из Аннуина возврата нет. — У дверей он обернулся. — Оставайся в этой комнате, не надо блуждать по всему замку.
Она ответила злобной ухмылкой:
— Тогда почему же ты меня не запрешь?
— Ты знаешь почему! — Он в сердцах опустил взгляд, посмотрел на замусоренный пол. — Здесь нет ключей. Не знаю, куда они все запропастились.
— Так что я буду гулять где хочу, и ты меня не остановишь.
Он обернулся — из-под маски смотрели темные, спокойные глаза.
— Хлоя, почему ты всё время хочешь, чтобы я страдал? — тихо произнес он.
Он ушел, а она осталась стоять. Ее сердце немного смягчилось. На миг в его голосе послышались отзвуки других мест, другого времени, того, о котором она уже понемногу стала забывать. Нет, забывать нельзя! Она в панике нашарила стул, тяжело опустилась на него. Мама, папа, Максел. Калли, девчонки в школе. Даже Роберт. Забывать нельзя!
У нее дрожали руки, она сунула их в карман красного платья и достала ключ.
Маленький, серебристый.
Единственный ключ во всем замке.

* * *

Роберт потерял счет времени, не знал, долго ли длится спуск. Листья душили его, сучки цепляли одежду, дергали за волосы, воротник и рукава. Ноги подкашивались, он задыхался, легкие рвались от нехватки воздуха. Над головой кружили мотыльки и гнус, кусались комары; он рукой вытер пот со лба. Ладони позеленели от листвяного сока.
Чуть ниже виднелся темный силуэт Вязеля. Он уже спускался без помощи Роберта, скользил вниз, с шорохом раздвигая листву. Больше никаких звуков не было слышно, но Роберт понимал, что они погрузились глубоко-преглубоко в невообразимый, бескрайний лес. Навстречу ему из бездонной глуши поднимался пряный запах торфяной почвы, терпкое влажное дыхание подгнивших грибов, заплесневелой коры, тяжелой миллионолетней листвы.
Вязель остановился. Его голос отдавался незнакомым эхом.
— Роберт, мы добрались до нижних ветвей. Дальше придется прыгать.
Зашелестела листва.
Послышался глухой стук.
Роберт опустился еще немного, уцепившись грязными ладонями за шершавый ствол, заглянул под нижние листья дуба. Вязель стоял на земле, по колено в перегнившей листве, и глядел на него снизу вверх. Он был едва различим в зеленом полумраке.
— На этот раз, принц, я поймаю тебя.
— Не волнуйтесь. Я справлюсь. — Он отпустил руки, упал на мягкую пружинистую массу, встал, отряхнулся.
С минуту они смотрели друг на друга. Потом Роберт огляделся.
Безмолвные деревья стояли плотной стеной. От них исходил душный, тягостный мрак. Дремучий лес тянулся на тысячи миль, и они с Вязелем стояли в самом его сердце, крошечные букашки, навсегда затерянные в этом зеленом аду. Здесь перемешались сотни пород — деревья могучие, толстоствольные, кряжистые мирно уживались с тонкоствольными. Ветви над головой сплетались в непроницаемый полог, и едва распустившиеся побеги в цвету соседствовали с темной зеленью многолетней хвои. В полумраке листья шелестели, будто их колыхал незримый ветерок, однако ни единое дуновение не коснулось лица Роберта. Потусторонний лес Аннуина был полон духоты и какого-то странного спокойствия. В нем пахло гниением, плесенью, лишайниками и мхом.
Вязель устало опустился на прелые листья, прислонился спиной к дереву. Достал мешок из журавлиной кожи, вытащил из него маленькую бутылку воды и отпил. Потом протянул Роберту.
Но Роберт не шевельнулся.
— Мы умерли?
— Нет.
— Лежим в коме? Как Хлоя?
— Пока еще нет. Там, наверху, не прошло и секунды. — Вязель жестом указал ему на бутылку Роберт взял ее и отпил. Вода была холодная, и он вдруг почувствовал, что умирает от жажды.
Поэт невесело усмехнулся:
— Напрасно ты пошел.
— Вы бы без меня не спустились.
— Верно. Я был близок к смерти. Но это было давным-давно, целое мгновение и целую вечность назад и далеко-предалеко отсюда. А теперь мы спустились сюда, в мой мир, и он уже начал исцелять меня. — Поэт встал. В полумраке его волосы казались темнее. Роберт отдал ему воду, и Вязель бросил бутылочку в мешок. — Кроме того, — тихо добавил он, — обратной дороги нет. Дерево стало одним среди миллиона других деревьев, неотличимым от них. Твой единственный путь отсюда — вперед, через каэры.
Он нырнул под нависшую ветку и стал продираться через подлесок. Роберт старался не отставать. Всё это ненастоящее, говорил он себе. Никакого леса не существует. И не важно, куда мы пойдем, потому что через несколько часов я всё равно проснусь у себя дома, и окажется, что ничего со мной не произошло. Может быть, даже Хлоя никогда не падала с лошади.
Вязель внимательно следил за ним.
— Держись поближе ко мне. В лесу таится множество опасностей. — И стал продираться дальше.
Деревья неохотно пропускали их. Роберт и Вязель спустились по склону к куртине берез, через нее вышли к кустарникам. Заросли постепенно редели, сквозь них просвечивали белые цветы. Их запах был приторно-сладким.
Вязель поднял глаза и улыбнулся:
— Летние звезды.
Роберт узнал их. Он видел очень слабыми, едва заметными в лиловых сумерках, когда они сидели в саду со старым телескопом, и Максел показывал ему созвездия, держа в руке сигарету. Эридан — извилистая река. Телец — Бык, он всходит поздно. Лебедь. Девушка — Дева. Но такими яркими, как здесь, он их никогда не видел. Звезды блестели, будто в мороз, хотя в лесу было тепло и порхали ночные бабочки.
Вязель обернулся, прислушался, громко дыша. Казалось, он хочет сориентироваться. Он принюхивался к воздуху, прикасался ладонью к стволам деревьев. Наконец он сказал:
— По-моему, сюда. Не знаю, далеко ли мы зашли. Ищи следы, которые могли оставить люди, проходившие здесь. Что-нибудь похожее на тропинку.
Роберт стряхнул с макушки сухой листок.
— Люди? Вы хотите сказать — Хлоя?
— Может быть. — Взгляд у Вязеля был рассеянный. Он прислушался. Остановился, оглянулся назад, туда, откуда они пришли. — Ты ничего не слышал?
Где-то высоко в ветвях завывал ветер. А здесь, внизу, тяжело дышал, поскрипывал, шелестел лес.
— Всякое слышится.
Вязель настороженно ждал. Потом обернулся:
— Не отходи далеко.
И они медленно пошли дальше. Дремучий лес, казалось, изо всех сил старался как можно сильнее мешать их продвижению; вьющиеся лозы хватали за руки, сучки цеплялись за одежду, корни подставляли подножки. Твердая земля перемежалась болотистыми низинами, где под слоем водорослей скрывалась трясина, а мертвые стволы поверженных деревьев стояли, покосившись, как колонны разрушенного дворца. Время от времени налетали порывы ветра, раздували куртку Вязеля и волосы Роберта; золотистые листья кружились вихрем и хлестали по лицу, как густой снегопад. В сумерках Роберт два раза наступал в трясину; во второй раз он чуть не упал, вскрикнул, взмахнув руками. Вязель еле успел подхватить его; Роберт выкарабкался и присел, мокрый, перепуганный. Вязель стоял над ним.
— Какая-то здешняя сила не хочет пропускать нас. Я думаю, он держит Хлою в плену.
— Кто — он? — испуганно спросил Роберт.
— В Потустороннем мире всегда были короли. Их имена сохранились в легендах. Манавидан, Гадес, Араун, Мелвас. У Короля много имен, но он не может жить в одиночестве. Он — мрак, и смерть, и зима. Он поднимается в мир и похищает девушку. Молодую, живую, красивую. Как твоя сестра.
— Моя сестра находится в коме и лежит в больнице, — упрямо возразил Роберт.
Вязель тихо рассмеялся:
— Вот она — ее кома. Этот лес. — Он пошел дальше, его голос вернулся, отраженный деревьями. — Когда ты рисуешь, ты создаешь копию мира, верно? Ты воспроизводишь его на бумаге, но твой нарисованный мир не похож на настоящий. Он такой, каким ты его создал. И никто другой не воспроизведет его таким же, как ты. Когда я пишу стихи, я беру те же слова, какими говорим мы все, но их порядок и звучание создают неведомую прежде силу. Этот лес — тоже чье-то творение. Мы продираемся сквозь его ветви, как будто путешествуем по нервным отросткам в чужом мозгу.
— И вы думаете, Хлоя в плену у Короля?
Вязель оглянулся.
— Вот это мы и должны выяснить.
Они шли еще с час, а может, и дольше. Роберт мог измерять время только по собственной усталости. Потом, миновав ольховую рощу, Вязель сделал еще шаг, налетел на что-то и, вскрикнув от изумления, шлепнулся на мшистую кочку.
Роберт помог ему встать.
— Вы не поранились?
Поэт потер звездную отметину на ушибленном лбу.
— Кажется, нет. — Он осторожно шагнул вперед, вытянув руки. Его тонкие пальцы пошарили по воздуху, отыскали невидимую поверхность, распластались по ней, обрисовывая трещины и кирпичи.
Вязель отошел на шаг и поглядел на невидимую преграду сбоку. Дорогу преграждало слабое мерцание, зеленоватый отблеск в полумраке.
— Стена? — спросил Роберт.
— Каэр Видир. Стеклянный Замок. Второй круг.
— Второй? А сколько их всего?
— Семь. — Вязель поднял глаза. На него легли три тени.
— Она уже прошла Королевский Каэр. Этот — Стеклянный. Впереди ее ждут Вращающийся Замок, Спиральный Замок, Замок Мрака, Плетеный Замок и последний — грозный Каэр Сидди, Замок из Льда и Пламени. Каждый из них — это крепость, каждый — шаг на пути в глубины разума. А в самом сердце последнего замка стоит Престол, великий трон Аннуина. Тот, кто сядет на него, станет правителем Потустороннего мира. — Он отступил на шаг. — Надо найти вход.
Они принялись шарить по стене, едва различая ее взглядом. Деревья сомкнулись ближе и отражались в ней, так что лес казался непрерывным. Роберт увидел себя самого — грязного, заляпанного лишайниками. Собственное лицо вдруг показалось маленьким, бледным, он словно стал моложе; это напугало его, и он постарался думать только о Хлое, о том, как она бежит ему навстречу, бросается на шею.
Между двух ясеней Вязель остановился.
— Вот он. Здесь. Они вошли.
В замке было холодно. Толстые стеклянные стены пузырились на стыках, переливались бледными, едва заметными оттенками аквамарина и изумруда; витые стеклянные колонны поддерживали растрескавшуюся крышу.
Вязель сказал:
— Мы опоздали. Их здесь нет.
Внутрь давно ворвались деревья. Они росли в пустых залах, в просторных гулких комнатах. На полу грудами осколков лежали разбитые стеклянные плиты; их опутывали колючие заросли ежевики и папоротника. Ставни в окнах были выдавлены внутрь, их место заняли рваные занавеси из зеленой листвы. Вереница тонких дубовых ростков высотой в фут расколола радужный пол и бодро пробивалась из трещин, щеголяя молодыми зелеными листочками.
— Для такого запустения нужны годы.
— Не обязательно. — Вязель пошел к лестнице в глубине зала. — Давай-ка заглянем наверх.
Но лестница оказалась разрушена. Из стены пробилась раскидистая ветка вяза, под ее тяжестью ступени превратились в груду острых серебристых осколков. Вязель старался держаться подальше от зазубренных краев.
— Слишком опасно. Хлои здесь нет.
Дуновение теплого воздуха.
Еле слышный звон.
Вязель обернулся. На этот раз Роберт тоже услышал.
— Там кто-то есть! — Его сердце радостно забилось. — Это Хлоя! — Он бросился бегом, но рука поэта ухватила его за рукав.
— Нет. За нами следят. Думаю, следили с тех самых пор, как мы вошли в лес.
— Но кто?
Глаза Вязеля, темные и тревожные, бросили на него один-единственный взгляд. Вместо ответа поэт сказал:
— Я вернусь в парадный зал. Через несколько минут спускайся тоже, но иди громко и разговаривай, как будто я рядом с тобой. Понял?
— Да, но…
Пальцы Вязеля отпустили его рукав.
— Послушайся меня. И будь начеку.
Он отступил на шаг и тотчас же растворился в стеклянных тенях, распался на десятки собственных отражений, каждое из них трепетало и рассеивалось, и Роберт не сразу различил, которое из них — настоящий Вязель, потом все они исчезли, и мимо него проскользнуло что-то гибкое, извилистое, темная лиса с блестящим от сырости мехом.
Лиса юркнула в коридор.
Роберт перевел дыхание. Закрыл глаза — и увидел темноту; облизал губы — и ощутил соленый вкус пота, ледяной холод капель, упавших с потолка.
Он дрожал от холода, от страха, оттого, что не верил своим глазам.
Где-то вдалеке послышался грохот; видимо, разбилась под напором леса еще одна ставня. Он вздрогнул, одни страхи сменились другими; Роберт торопливо шагнул вперед, бормоча что-то, говоря всё, что придет в голову:
— Да, да, хорошо, мы не можем вернуться. А разве я говорил, что хочу вернуться? Я хочу только одного — найти ее. И вы не имеете права возражать! — Голос сам собой гневно повысился, и Роберт не стал его сдерживать. Он спорил с Вязелем, хотя Вязеля и не было рядом, потому что будь он здесь — и он, Роберт, ни за что не произнес бы таких слов. — Я люблю Хлою. Хоть она и надоедливая, всегда требует внимания, и я обижен на нее за те вещи, какие она написала обо мне, но всё равно я ее люблю…
Он остановился. Рука пошарила в кармане, нащупала твердый прямоугольник дневника. Он не раскрыл его. Боялся прочитать остальное?
Над головой что-то затрещало.
Испуганный вскрик. Он свернул за угол, помчался в заросший лесом парадный зал, спотыкаясь на разбитом полу.
— Вязель! Вязель!
За дверью, позади одного из деревьев, стояла темная фигура. В стеклянных стенах мерцало, раскалывалось, расплывалось ее отражение. Это была женщина — усталая, в пятнах зелени, с растрепавшимися волосами. В руках она держала толстую ветку. На глазах у Роберта она взмахнула ею — и лиса тявкнула, отскочила в сторону, изогнувшись в воздухе. Древесина со звоном ударилась о стекло. Женщина испустила крик ярости, опять замахнулась.
— Стой! — вскричал Роберт.
Она обернулась, увидела его. В мгновение ока Вязель встал у нее за спиной, переводя дыхание. Он дрожал от изнеможения, его лицо опять подернулось бледностью.
Роберт не верил своим глазам.
— Кларисса! — прошептал он.

STR. СТРАЙФ — ТЕРНОВНИК

Мозговая активность изменилась. Вот всё, что они говорят. Температура тела понизилась, отмечаются движения глаз. 
Джон уже едет сюда, Кэти тоже в пути из студии, но вот за Роберта я беспокоюсь. 
Дэнни пошел их встречать. Он неплохой парень. 
Надо было мне почаще бывать здесь. Получше присмотреться к Вязелю. Чародей с полным мешком соблазнов. А Роберт очень уязвим. Всегда был. 
Ну куда же он запропастился? 
В моей руке лежит рука Хлои. Маленькая, белая. 
В какие ужасы они низверглись? И я это допустил! 

Множество форм я сменил, пока не обрел свободу.
Битва деревьев

Вязель разжег костер — высек пламя огнивом, которое достал из своего мешка. Деревья нависали над мерцающим огнем, словно охваченные любопытством, как будто никогда не видели пламя, не чувствовали жар. Вместе с дымом к небу взлетали искры; прослеживая их взглядом, Роберт видел над головой темное переплетение веток и сучьев, из него сверху вниз смотрело белое лицо совы. Сумрачную полутьму тревожили ночные бабочки, они садились к нему на рубашку и не успокаивались ни на миг, трепеща крылышками.
Женщина, как две капли воды похожая на Клариссу, сидела, подтянув колени к груди. Она вытерла лицо рукавом, подвязала волосы. Неужели это она? На ней было зеленое платье, кажется, бархатное, на шее — бусы из ягод и семян. Он спросил:
— Как вы сюда попали? Следом за нами? Она коротко рассмеялась:
— Я же говорила, что буду ждать вас у подножия дерева.
Роберт бросил взгляд на Вязеля. Поэт настороженно всматривался в женщину; пламя освещало его лицо сбоку, окутав глубокими тенями. Потом он заговорил:
— Она и Кларисса, и не Кларисса. Здесь ее имя — Керидвен. Мстительная муза, королева, которая преследует меня. Много веков назад, когда я был еще мальчишкой, я похитил у нее мудрость и вдохновение. Это преступление сделало меня поэтом. Его совершают все поэты.
— Ты похитил не только это! — с жаром воскликнула она. — Ты украл гораздо больше. Веру. Доверие.
Он кивнул, опустил глаза.
— И ты меня не простишь. Но это не причина держать зло на мальчишку. Мальчик всего лишь ищет свою сестру. — Он печально протянул длинную руку над пламенем. — Богиня, разве мы не можем забыть прошлое? Здесь, где не существует времени? Ты могла бы нам помочь. С нами тебе не будет одиноко.
Она метнула на него дерзкий синий взгляд:
— Поэты считают, они умеют уговаривать. Но здесь, как ты правильно сказал, у меня тоже есть сила. «В облике ворона я летал, — хвастаешься ты в своих стихах, — был я лесным оленем, щетинистым кабаном, зернышком был пшеничным. Девять месяцев я таился в темном мешке, на волнах качался». Всему, что ты умеешь, Вязель, ты научился, потому что отпил из моего Котла.
У них над головами неслышно пролетела сова. Кларисса стремительно обернулась к Роберту:
— Но он прав, твоей вины здесь нет, поэтому я расскажу тебе всё, что знаю. Твоя сестра в лесу. Они прошли этой дорогой несколько часов назад; но сейчас они уже добрались до Вращающейся Крепости.
— Они? — переспросил Роберт, задыхаясь.
— Ее держит в плену Король Аннуина. Он всегда носит маску; никто не видел его лица, но он молод и силен.
Роберт вгляделся в нее сквозь пламя.
— Кто он такой?
Она пожала плечами:
— Только Хлоя может тебе это сказать.
— Вы можете отвести нас в тот замок?
— Да. — Она поплевала на пальцы, стерла с древесного ствола зеленый лишайник и нарисовала себе на лице круги и спирали. — Могу. И отведу. Но дела обстоят не так просто. Тебе потребуется помощь, и не только моя. Обратись к деревьям.
Вязель пристально поглядел на нее:
— Уже?
— Дуб и орешник, береза и терн. Лес Аннуина, в нем таятся смерть и скрытый смысл. Его нелегко расшевелить, но сейчас он встревожился, и это, наверное, из-за Хлои. — Она грациозно встала. — Если хочешь найти третий замок, надо торопиться.
Вязель посмотрел на Роберта:
— Устал?
Юноша покачал головой. Судя по тому, что уже наступили сумерки и, кажется, прошло много лет с тех пор, как он спустился с бесконечного дерева, ему пора бы валиться с ног от усталости; однако, хоть он и зевнул, вставая, это была всего лишь нервная реакция. На самом деле ему не хотелось ни спать, ни есть.
Вязель затоптал костер, разбросал угли. Красные отблески на древесных стволах угасли. Даже за то короткое время, пока люди грелись у костра, деревья, казалось, подступили ближе.
— Будь добра, иди первой, — попросил он. — Так мне будет спокойнее.
Кларисса бросила на него презрительный взгляд.
— Мы отведем мальчика в каэр, — сказала она. — Потом, поверь, настанет мой час. Здесь мне не нужна бензопила, чтобы разделаться с тобой. Здесь я не просто Кларисса, женщина, которую ты обманул и бросил, я гораздо сильнее. Здесь ты меня боишься. Здесь, поэт, я могу уничтожить тебя.
Она зашагала прочь.
Роберт взглянул на Вязеля. Лицо поэта было белым как бумага.

* * *

Комната была маленькая. Ничего, сгодится. Конечно, ничто не может помешать ему вылезти в окно, однако оно находится очень высоко. Хлоя уперлась о подоконник обеими руками, поглядела вниз, на густое сплетение ветвей. Он не рискнет прыгать туда. Он боится деревьев.
Она отряхнула ладони, вышла в коридор. Долго ходила по комнатам, выбирая зеркало; во Вращающемся Замке их было несколько, но только в этом она могла видеть себя в полный рост. Маленьким ножичком, который он оставил возле тарелки с фруктами, выковырнула зеркало из резной рамы.
Хлоя взяла зеркало и, пошатываясь под его тяжестью, отнесла в комнату. Лучше всего поставить его напротив двери, под углом.
Она отошла, глядя на свое отражение, на дверь, потом чуть-чуть развернула. Вот так.
Теперь надо выяснить, где он.
Она неслышно прошла по коридору. Длинная шаль волочилась по пыли. Во всех замках была одежда, еда, шахматы, которые играли сами с собой, — словом, всё, чего она могла пожелать, но все эти вещи словно заплесневели от долгого неупотребления. На полу лежал толстый слой пыли; она различила на нем его следы — он размашисто прошагал к лестнице, ведущей на крепостную стену. Вот он, значит, где, смотрит, как неудержимо разрастаются деревья. Она позволила себе улыбнуться одними губами.
План был хорош, Максел наверняка одобрил бы его. Только Максел читал ей сказки, когда оставался посидеть с ней, маленькой. Еще совсем недавно запах его сигарет вызывал в ней воспоминания о красавице, крепко спящей в замке, окутанном кустами ежевики.
— Ради Бога, Максел, не надо так много дымить, вы задушите ребенка, — говорил отец, открывая дверь в накуренную комнату.
Конечно, на самом деле Максел приходился крестным отцом не ей, а Роберту. А ее крестил двоюродный брат матери, сейчас он жил далеко, в Ирландии, и, кажется, совсем забыл о том, что у него есть крестница. Никогда не присылал ей подарков, не звонил, чтобы спросить, почему она пропустила мессу. А Максел звонил. Но подарки чаще всего предназначались Роберту.
Она нахмурилась, прижала ладони к каменной стене.
Роберт.
Она давно старалась не думать о нем. Но теперь он всплыл в ее памяти — его лицо, высокая фигура. Она вспомнила, как девчонки в школе поглядывали на него, хихикали, если он с ними заговаривал. А учителя говорили про нее только одно: сестра Роберта. Младшая сестра.
Роберт был золотым мальчиком. Его никогда ни в чем не обвиняли, с ним всегда обращались как со взрослым, его талант упоминался при каждом удобном случае.
Его паршивые картинки ценились превыше всего на свете.
Они висели по всему дому — морские пейзажи с каникул, там, где Калли выглядывает из загона, изображение камней Эйвбери, с которым он выиграл свой дурацкий конкурс. Она их все ненавидела. Он ни разу не нарисовал ее. Но, честно говоря, она и не смогла бы сидеть смирно и позировать ему.
От злости она невольно затаила дыхание. Нечего себя так накручивать.
Выйти отсюда, найти дорогу обратно. Вот каков ее план.
На самом верху лестницы она со скрипом приоткрыла небольшую наружную дверь и выглянула в щель. Король стоял спиной к ней, опершись руками о крепостную стену, смотрел вдаль. Дул ветерок, очень легкий. Он шевелил ему волосы. А наверху судорожными рывками вращались звезды.
На короле была обычная темная одежда, зеленая, но такого темного оттенка, что казалась почти черной. Роберт подыскал бы название для этого цвета.
Она содрогнулась, чуть ли не в страхе. Должно получиться. Но всё равно он будет зол как черт. Будет колотить в дверь, кричать на нее, терзаться в муках, как в тот день, когда она сорвала с него первую маску.
Она отступила на шаг, крепко стиснула губы. Ну и что? Неужели она начала его жалеть? Глупости. Хлоя развернулась, не давая себе больше ни секунды на раздумья, легко сбежала по лестнице в темный коридор, в комнату, зажгла свечу, оставленную у зеркала. По сумрачным углам заплясали тени от листьев.
Она вставила маленький ключик в замок снаружи, широко распахнула дверь. Потом втиснулась в пыльную нишу в коридоре. Глубоко вздохнула. Раскрыла рот. И завизжала во весь голос.

* * *

Кларисса осторожно раздвинула ветки. — Вот, — прошептала она. Роберт почувствовал, что Вязель придвинулся ближе.
Замок был четырехугольный, выстроен из бревен под защитой четырех круглых бревенчатых валов. Взгляд на нем почему-то никак не фокусировался; замок расплывался, будто неумелый художник выкрасил его дрожащей рукой, блеклыми акварельными красками.
— Он движется, — прошептал Роберт.
Вязель сказал:
— Третий каэр. — И поглядел на Клариссу. — Еще не взят.
— Вы хотите сказать, деревья еще не ворвались туда? — торопливо спросил Роберт. — Хлоя там?
— Да. — Она кивнула, стиснув губы. — Но посмотри-ка.
Ползучие растения уже одолели часть наружного частокола. Плющ и бузина, кусты утесника и ракитника. На фоне древних бревен их скрученные желтые ветки казались черными; присмотревшись внимательнее, Роберт почти что различил, как они растут.
— Да, — сказал Вязель. — Я…
— Нет, — перебил его Роберт. — К ней пойду я. А не вы.
Кларисса холодно улыбнулась:
— Правильно, Роберт. 
Вязель сердито взглянул на нее:
— Роберт, это место полно опасностей. Ты и не догадываешься…
Но закончить он не успел: из замка донесся громкий крик. Пронзительный, полный боли вопль ужаса.
— Боже мой! — подскочил Роберт. — Это Хлоя! Что он с ней делает?
И, пока они не успели его удержать, он помчался, продираясь через лес, ныряя под нависшие ветви, кинулся к воротам, заколотил в грубо отесанный частокол, побежал вокруг стены. Где же калитка? Должен же здесь быть вход! Должен быть вход!

* * *

Король стоял к ней спиной. Задыхаясь, он ворвался в сумрачную комнату, столкнулся лицом к лицу с ее темным отражением. Из зеркала на него воззрились ее широко распахнутые глаза.
— Хлоя! Что с тобой? Что…
Ее лицо сдвинулось, исчезло. Он, ахнув, обернулся, но она изо всех сил толкнула его, он налетел на зеркало, оно качнулось. Дверь захлопнулась, и в тот же миг до нее изнутри донесся грохот и треск опрокинутой мебели.
Маленький ключик повернулся с тихим щелчком, и дверь содрогнулась от удара. Она отскочила. В горле пересохло, какая-то сила стиснула грудь, сердце бешено заколотилось.
— Хлоя! Выпусти меня!
— Нет! — закричала она.
— Нельзя же так! — Он лягнул дверь ногой, заколотил кулаками, навалился плечом. Она словно завороженная смотрела, как прочно держится древняя древесина, ее черные покореженные швы стойко выдерживали напор.
Вдруг он затих. Заговорил — и его голос звучал сдавленно:
— Ты еще там?
Она, чтобы подразнить его, не издала ни звука.
— Ты там, я знаю. — Его шепот слышался совсем близко, как будто он прижал губы к щели. — Хлоя, не уходи. Не оставляй этот каэр. Прошу тебя. Там, снаружи, опасно.
— Уж кто бы говорил.
Она кожей почувствовала его облегчение.
— Я знал, что ты меня не бросишь.
— Брошу. Прямо сейчас.
— Погоди! Они снаружи. Повсюду. Хлоя, эти деревья опасны. Они хотят утащить меня в свою страшную тьму, опять растворить меня в листьях и ветках, из которых я сделан.
— Тебе, может, и опасны. Мне — нет.
— Ты уверена? — Теперь его шепот исходил из замочной скважины. — Как ты думаешь, Хлоя, почему ты здесь? Думаешь, я похитил тебя, забрал из твоего мира в этот? Так всегда считается. Но ты не знаешь, каково это — жить в таком одиночестве. Я жду, прислушиваюсь, мечтаю услышать человеческий голос, хочу, чтобы меня кто-нибудь позвал. И меня позвала ты — в тот день, когда каталась на лошади. Ты хотела, чтобы я пришел, и теперь я защищаю тебя, Хлоя. Без меня в лесу ты будешь одна, маленькая и напуганная, не зная, куда идти. Поверь, Хлоя. Прошу тебя. Открой дверь.
Она словно оцепенела. Плотнее запахнув шаль, она отступила от двери. Его слова напугали ее, привели в смятение. Скрипнула под ногой половица; должно быть, он услышал.
— Хлоя, не бросай меня одного!
Она развернулась, бросилась бежать — по пыльной лестнице, в зал, схватила заранее приготовленную сумку, распахнула дверь, за которой стоял ворот, опускавший створки подъемного моста. Механизм был огромный, древний, но он вычистил его, и теперь колесо поворачивалось легко, цепь грозно загрохотала под собственным весом. Хлоя в ужасе отскочила и принялась торопливо крутить рукоятку.
Мост с глухим стуком опустился. Она выбралась в бойницу и посмотрела вниз.
И застыла.
Там, снаружи, кто-то двигался.
Едва различимый, он вышел из леса. Кажется, человек, в темной куртке.
Она проворно отскочила. Это и есть те враги, которых он боится? Значит, он прячется все-таки не от деревьев, а от людей?
Она старалась сохранять спокойствие. Здесь был единственный выход наружу; в этом она не сомневалась, потому что обшарила маленький каэр сверху донизу. Лучше всего было бы спрятаться. А после того как они обыщут эту комнату, — выскользнуть.
Камин был огромный; они наверняка заглянут в него. Под окном стоял окованный медью сундук; она распахнула крышку — он оказался пустым.
Больше прятаться было некуда. Она влезла в сундук, пристроила сумку с одеждой под голову и легла, свернувшись клубочком, обмирая от страха.
Вскоре послышались шаги.
По мосту кто-то шел.

R. РУИС — БУЗИНА

Пока Хлою осматривал специалист, меня выставили в коридор. 
— Пойдемте, святой отец. Выпейте кофе. 
Сестра — хорошая женщина. Она поглядывает на сигареты, но ничего не говорит. 
Надо было чаще заходить сюда. 
Помню ту ночь, в прошлом месяце, когда я пришел к Хлое и прочитал ей одну из старинных сказок. Было очень тихо, только жужжали мониторы, кружились слова вокруг нее да стучали в окно ветки. Старая книга, я подарил ее Хлое, когда ей было пять лет. Она, наверно, много лет ее не открывала. Замок в колючих зарослях, спящая красавица, чудовище. Где она сейчас — в этих сказках? Вязель наверняка сказал бы — да. 
Я начинаю думать, что наш темный друид ушел домой. 
И забрал с собой Роберта. 

Осуши глаза, принц Эльфин.
Печали тебе не помогут.
Книга Талиесина

Подъемный мост с грохотом опустился. Роберт едва успел отскочить, изумленно вскрикнул и свалился в заросший кустарником ров. Кларисса схватила юношу за руку и втащила его в заросли утесника.
— Болван! Не высовывайся. Вдруг кто-нибудь выйдет? Обливаясь холодным потом, они стали смотреть. Темный проем ворот оставался пустым. Наконец поблизости раздался шепот Вязеля:
— Я пойду.
Поэт с шорохом пробрался через подлесок к концу подъемного моста и шагнул на него. В полумраке он казался тенью — высокой, темной. Он остановился, прислушиваясь, потом осторожно прошел по мосту. Доски вторили его шагам гулким эхом.
Он вошел в ворота и исчез.
Наступила долгая тишина.
Роберт поежился:
— Вдруг это ловушка?
В голосе Клариссы прозвучала холодная насмешка:
— Если так, мне же меньше хлопот. Но Вязель хорошо умеет выкручиваться. У него большой опыт.
Роберт искоса взглянул на нее:
— Вы и правда так сильно его ненавидите? Мне кажется, вы ему нравитесь.
Он встретил взгляд ее голубых глаз.
— И то, и другое иногда встречается вместе. Ты любишь свою сестру?
— Конечно, да…
— Точно так же, как и она любит тебя.
Он промолчал. А когда ответил — то шепотом:
— Полюбит, когда я ее спасу. Я думаю…
Кларисса печально улыбнулась:
— Нет, Роберт. Ничего ты не думаешь. Ты никогда не замечал. Да и с какой стати? Она же просто малышка Хлоя, всегда делает то, что от нее требуется. Смотрит на тебя снизу вверх. Благоговеет. — Она сделала шаг, хрустнув цветами бузины. — Но в один прекрасный день что-то переменилось.
Раздался свист.
Вязель вернулся, махал им. Роберт в молчании пошел вслед за Клариссой через мост.
— В зале никого нет, — прошептал поэт. — Они, наверное, в западной башне. Я слышал оттуда какой-то стук.
Кларисса кивнула:
— Нам нужен свет.
На стене висел канделябр с семью свечами. Вязель достал огниво, и они сумели их разжечь; он взял канделябр в руку и торопливо зашагал вверх по лестнице, отбрасывая за собой длинные переплетенные тени. Кларисса шла за ним. Замыкал шествие Роберт.
На полпути он услышал за спиной тихий шорох: где-то сквозняк раздувал пламя. Роберт остановился и оглянулся.
В комнате возле ворот дверь была приоткрыта.
Кларисса тоже это услышала.
— Пошли, — сказала она. — Я проверю.
— Я заглядывал. Там никого нет, — тихо произнес Вязель.
Тут Роберт услышал приглушенный вскрик, стук, как будто наверху кто-то колотил в дверь.
— Это она! Он ее запер!
— Стой здесь. — Вязель обратился к Клариссе: — Спустись вниз и следи за лестницей. Король может подниматься вслед за нами.
— А если я его увижу, что мне делать? — язвительно поинтересовалась она.
— Я уверен, ты с ним справишься.
— А почему ты не боишься, что я с ним договорюсь? И тогда мы будем мстить тебе вместе?
Вязель печально посмотрел на нее:
— Богиня, я никогда не знаю, как ты поступишь. — Он подтолкнул Роберта, и они неслышно пошли дальше.
В коридоре клубилась пыль; напротив двери, обитой гвоздями, виднелась сумрачная ниша, а из окна были видны только темные лесные ветви, плотно прижатые к стеклу.
Нога Роберта наткнулась на маслянистые капли свечного воска на полу.
— Здесь кто-то стоял. — Он прижался головой к деревянным планкам, тихо произнес: — Хлоя! Это я, Роберт. Всё хорошо.
Молчание.
— Ты слышишь? Это правда я.
Через мгновение он посмотрел на Вязеля.
— Может быть, он заткнул ей рот, — сказал поэт. Вдруг его лицо переменилось, сквозь настороженность промелькнуло удивление. — Отлично. Посмотри-ка сюда.
В замке торчал ключ — маленький, серебряный. Вязель оглянулся; на лестнице стояла Кларисса, смотрела на них, ее лицо при свете свечей казалось очень бледным. Он протянул руку и повернул ключ.
Щелкнул замок.
Осторожно, не пропуская Роберта вперед, он широко распахнул дверь.

* * *

Хлоя чуть-чуть приподняла крышку сундука и выглянула в щель. Тот, кто заглядывал в комнату, ушел; в зале среди пыльных теней слышались отзвуки тихих голосов. Видимо, они пошли по лестнице в западную башню. Туда, где под замком сидел он.
Она выскользнула из сундука, сунула одежду обратно в мешок и перекинула его через плечо. У дверей осторожно огляделась.
В зале было пусто. Она на цыпочках прокралась по черно-белым плиткам под тенистую сень открытых ворот.
Подъемный мост был широкий, ровный; за ним шелестел лес, и после затхлой духоты пустых залов густой запах перегноя и листьев терпко щипал ноздри.
Она вышла на подъемный мост.
Здесь было холоднее. Ветер трепал длинную юбку и шаль, так что она туго обвязалась ею и подняла глаза на звезды. За спиной раздался шорох. Она в испуге обернулась.
Скрипнули ворота. Над головой, закрывая небо, нависал каэр, и она разглядела, что он выстроен из дерева — мрачная бревенчатая громада, ома вращалась так медленно, что глаз едва различал ее движение на фоне подступающей ночи. Девушка повернулась К лесу, хотела бежать…
Но не тронулась с места.
Потому что деревья подступили еще ближе.
Они перекрывали дальний конец моста живой баррикадой. Бузина, и ясень, и вяз грозно сплели узловатые ветви. В зеленом полумраке испуганно вспорхнула стая птиц. Длинный усик плюща украдкой протянулся на деревянный мост.
Пора идти! Сейчас, не мешкая, иначе она никогда не выберется отсюда.
Но ноги не шли.
Она в ярости отшвырнула мешок с одеждой и обернулась к каэру. Он там сидит под замком, совсем один, безоружный, и это дело ее рук. Если эти его враги и вправду замышляют его убить, он обречен. Да, она ненавидела его, презирала, но не желала ему смерти. Ну до чего же это всё нелепо!
Усик плюща обвился вокруг ее ноги: она наступила на него, и он затих. Тогда она решилась.

* * *

В комнате был только один человек — юноша.
Он покачивался в кресле, перекинув ногу через резной подлокотник, и на нем была маска. Сквозь щели смотрели его глаза, дерзкие и яркие. Он не встал, не заговорил.
Роберт удивленно воззрился на незнакомца, потом вошел и оглядел комнату. Разбитое зеркало, свеча, выпавшая из подсвечника. Больше ничего.
— Где она?
Он услышал за спиной шаги Вязеля; темная комната озарилась светом свечей. Глаза Короля под маской прищурились.
— Кто там?
— Где Хлоя? Что ты с ней сделал? — Роберт схватил его за рубашку на груди и поднял на ноги. Они были одного роста.
Голос Короля из-под зеленых листьев маски звучал презрительно.
— Это я должен спросить тебя о том же самом. Шепот, хриплый, был чем-то смутно знаком.
Роберт нахмурился:
— Я тебя знаю?
Король рассмеялся и сел обратно.
— Меня знает Хлоя.
Роберт в сердцах воскликнул:
— Вот почему ты носишь маску? Чтобы она тебя не узнала? Если ты ее хоть пальцем тронул…
— И что ты тогда сделаешь? — насмешливо спросил голос. — Кинешься ее спасать? Рыцарь и чародей, какое геройство! Но Хлое это не понравится. Как я успел заметить, Хлоя всегда предпочитает действовать сама. А тебя она и подавно видеть не захочет.
— Это еще почему?
Король ухмыльнулся. Его голос стал низким, исполнился притворного ужаса.
— Потому что она презирает тебя, Роберт.
Роберт похолодел:
— Врешь!
Рука Вязеля крепко ухватила его за плечо.
— Это она заперла тебя здесь? — спросил он человека в маске.
Король презрительно рассмеялся:
— Знай, поэт, она ни за что бы этого не сделала. Мы с ней друзья. Мой тебе совет: отведи ее брата обратно через твой Даркхендж и оставь нас в покое, потому что Хлое начинает нравиться Потусторонний мир. Может, она и вовсе не захочет возвращаться домой.

* * *

На полпути вверх по лестнице Хлоя вдруг услышала за спиной шепот:
— Думаю, они рассчитывают найти в запертой комнате именно тебя.
Хлоя обернулась.
Прислонясь к стене, позади нее стояла красивая женщина с зелеными завитками на лице. Волосы у нее были светлые, в прическу вплетены мелкие кусочки гагата и малахита; они поблескивали. Хлоя залюбовалась ими. Но всё равно сердито спросила:
— Кто вы такая?
— Вот такой ты мне нравишься. Высокомерная, вспыльчивая. Можешь называть меня Кларисса. Мы пришли спасти тебя.
Хлоя нахмурилась:
— Я и сама прекрасно справлюсь.
— Не сомневаюсь. — Кларисса задумчиво вгляделась в нее, потом подняла глаза. В темноте послышались голоса. — Они открыли дверь, — тихо произнесла она.
— Они его не тронут?
— Не думаю. Хочешь узнать, кто они такие?
— Его враги. Он так сказал. — Хлоя прикусила губу, поглядела на женщину и сказала: — Но я не уверена… Мы могли бы прийти к соглашению. Вы и я.
Наступило молчание. Потом медленно, в темноте, женщина улыбнулась.

* * *

Вязель сказал:
— Ты знаешь, кто я такой, Зимний Король?
— Знаю. Ты Талиесин, звездное чело, Рожденный из Котла. Твои песни опасны для меня, но…
Его перебил тихий вскрик, донесшийся снизу, из зала.
Вязель обернулся.
— Богиня!
Ответа не было. Он кинул взгляд на Роберта, сунул ему в руки подсвечник:
— Стой здесь.
Как только он ушел, Король выпрямился в кресле и подался вперед, сложив руки между коленей.
— Неужели ты всерьез думаешь, что я удерживал ее здесь силой? — с искренним жаром спросил он. — Ты же знаешь, до чего она упряма.
— Ты ее похитил. Но она сбежала, верно?
Глаза Короля за маской потемнели. Он поднял руку и снял с себя маску из зеленых листьев. Роберт испуганно ахнул, но увидел, что под ней скрывается другая — из тонкой буковой коры.
— Разве можно убежать от себя самого? — прошептала черная прорезь на месте рта.
И дунула. Свечи погасли.
И в тот же миг кто-то сильно толкнул Роберта в спину. Он рухнул ничком, на миг увидел блеснувший в глазах Короля огонек восторга. Свечи выпали у него из рук и покатились по полу. Он хотел вскрикнуть, но не мог. Чей-то голос над головой нетерпеливо прошептал:
— Скорей!
Король громко расхохотался, перескочил через Роберта, будто черная тень, и исчез.
Роберт перевернулся, встал, шатаясь, выбрался в коридор.
— Вязель! — закричал он.
Подбежал к лестнице, помчался вниз, но у подножия споткнулся о какую-то темную груду и упал.
— Вязель?!
Он нашарил руку — она была холодная. Торопливо нащупал пульс. Он был слабый, неровный, однако пальцы Роберта испачкались в чем-то темном. Он поглядел на руку, потом в страхе оглянулся.
— Кларисса!
Ответа не было. Кто это сделал? Она? Все-таки отомстила?
Размышлять было некогда. Надо найти свет. Темнота в замке внезапно стала пугающей; он хотел отнести Вязеля в лес, но не убьет ли его это? И вообще, можно ли умереть в Потустороннем мире? Может быть, это значит родиться где-нибудь еще? Поэтому сказки никогда и не кончаются? Он рассмеялся — коротко, истерически.
Потом помчался наверх, шарил по полу, пока не нашел все свечи, бросился с ними вниз. Осторожно ощупал тело поэта.
Мешок из журавлиной кожи смялся под тяжестью Вязеля. Роберт вытащил его — он тихо скрипнул. Пальцы скользнули внутрь. Он нащупал что-то холодное, твердое, как стекло. Потом что-то мохнатое — оно отпрянуло. Невозможный ледяной холод. Крошечные кубики — они рассыпались под его прикосновением.
Наконец он нашел огниво.
С третьей попытки вспыхнуло пламя. Он зажег свечи.
Язычки пламени трепетали на сквозняке, долетавшем из открытых ворот; они озарили пустой зал и Вязеля. Поэт лежал в неловкой позе, откинув одну руку, из раны на голове текла кровь, но не сильно. Веки поэта затрепетали, как будто свет вернул его к жизни.
Роберт огляделся. Надо найти воду.
Он нехотя подошел обратно к мешку, но не успел его коснуться: ему на руку легли холодные пальцы Вязеля.
— Не надо, — заплетающимся языком пробормотал поэт.
— Не волнуйтесь. У вас, кажется, ничего не сломано, только на голове ссадина…
— Помоги сесть.
Роберт прислонил его к нижней ступеньке. Вид у Вязеля был измученный. Он достал из кармана мятый платок, из мешка — бутылку с водой, смочил платок и вытер кровь с виска. Посмотрел на окровавленную тряпицу, насупился.
— Кто вас толкнул? — спросил Роберт.
— Не знаю.
— Кларисса?
— Не знаю! Я звал ее, но ответа не было. Потом откуда-то протянулась рука, толкнула меня; я упал, ударился головой. — Он повернулся, поморщившись от боли, и посмотрел вверх, в темноту. — Значит, Хлои там нет?
Роберт провел руками по лицу. Сел, вгляделся в тени.
— Она ушла. Король тоже. Меня тоже кто-то толкнул сзади. Может быть, Кларисса. Может, кто-то еще.
Вязель внимательно смотрел на него.
— Роберт, кто это был? — тихо спросил он. Роберт пожал плечами. Ему хотелось закричать, встать, зажечь свет, взмолиться — пусть включат электричество, пусть взойдет солнце. Темнота медленно заполняла его, вытесняла из души всё, во что верил, в чем никогда не сомневался.
— Она крикнула ему: «Скорей». Схватила его за руку.
Вязелю не было нужды спрашивать. Но Роберт всё равно сказал, просто для того, чтобы самому поверить, чтобы услышать это слово.
— Хлоя. Это была Хлоя.
Роберт поднял глаза. Его лицо потухло.
— Он говорил правду. Он не держит ее в плену. Она с ним по доброй воле. Она не хочет, чтобы ее спасали!

A. АЛИМ — ЕЛЬ

Святой отец, вы должны остановить их, — без конца повторяет она. — Вы должны проверить — не выключили ли они чего-нибудь! — Она чуть ли не билась в истерике. И остальные тоже — девчонки оборванного вида, несколько мужчин, которые, судя по запаху, не мылись неделями. 
Почитатели Котла. 
— А вам-то какое дело? — спросил я. Нарочито грубо. Кэти еще не пришла. В палате был только Джон, бледный как полотно, он держал Хлою за руку, говорил с ней, говорил обо всем на свете. 
Женщина сказала: 
— Он забрал Роберта с собой в Потусторонний мир. Наши люди стоят кольцом вокруг кромлеха. Он выведет ее оттуда. Так бывает. Это возможно. Поверьте мне. 
Ее зовут Роза. Она схватила меня за руку. 
Я не отдернул руку. Спокойно сказал: 
— Мы ничего не выключим, пока не станет ясно, что уже слишком поздно. 
У меня в кармане четки обвились вокруг пальцев, как ветка плюща. 

Я знаю, почему звучит гора.
Книга Талиесина 

Дорога постепенно шла вверх, но почва всё равно оставалась болотистой. Из-под земли вырывались пузыри газа, повисали в воздухе, мерцая трепещущим зеленоватым светом и издавая гнилостный запах. Роберт шагал вслед за Вязелем и чувствовал, что падает с ног от усталости, что они уже много часов пробираются через заросли дубов и рябины — и всё это только для того, чтобы попасть сюда, в гнилое болото, где растительность никнет и чахнет, отравленная мерзкой трясиной.
С тех пор как они покинули замок, им не встречалось ни следа Клариссы. Вязель дважды оборачивался и звал ее: «Богиня! Откликнись!» Но ничто не шевельнулось под сводами топкого леса. Войдя в пелену липкого тумана, Вязель остановился перевести дыхание.
— Звезды, — прошептал он.
Небо словно стало ближе. Летние созвездия застыли в неподвижности, влажно поблескивал Млечный Путь. В первый миг Роберт не мог понять, что же изменилось, но потом его сердце замерло от страха.
Ночь. Издалека, с западного горизонта, наползала тьма, настоящая, полуночная, черная. Мысленно Роберт смешал краски на палитре.
— Мне казалось, вы говорили…
— Потусторонний мир меняется. Кто-то им управляет. — Вязель застыл задумчиво, сложив руки на груди. — Роберт, — нехотя произнес он. — Почему она хочет остаться?
Роберт вытянул ботинок из трясины.
— Она всегда была здорово… упрямая. — Внезапно он вспомнил о ней, вспомнил тот случай, когда они возились с радиоприемником, каждый старался выхватить его — и в конце концов он сломался. Как она вспыхнула от бешеной ярости: «Я всегда во всем виновата».
Он промолчал, не стал договаривать. Не возразил.
Вязель внимательно смотрел на него. Роберт побрел дальше — продолжать разговор не хотелось.
Лес кишел птицами. В первый раз после спуска в Потусторонний мир Роберт обратил внимание на его тайную жизнь. Над деревьями пролетела цапля, медленные взмахи ее крыльев нагоняли страх. Юркнула через тропинку маленькая ящерка, черная, как бархат.
Они миновали буковую рощу, усыпанную хрустящими пожелтевшими листьями, и попали на поляну, где росла трава, мягкая, мшистая, вперемешку с крохотными голубыми цветками и папоротником.
Через поляну текла небольшая речка, мелкая и почти безмолвная, задушенная водорослями и тростником.
Вязель остановился посреди зарослей одуряющего бутеня. Его высокие цветки-зонтики доходили ему до пояса.
Роберт, ахнув от изумления, прошел мимо него.
Это место было ему знакомо.
Они очутились неподалеку от Силбери-Хилл, на берегах Кеннета. Когда он был маленький, они приезжали сюда на пикники — он и мама, а Хлоя тогда была совсем малышка. Ели сандвичи с джемом, хрустящие хлопья, маленькие пирожные из булочной. Густой апельсиновый сок, полосатые соломинки, которые вечно прилипали к пальцам.
Он стоял и глядел, не веря своим глазам. Среди травы виднелись три ярко-желтые пластиковые тарелки. На одной валялся скомканный шарик серебристой оберточной бумаги. Роберт опустился на колени, взял его. Рядом, возле куста крапивы, о который Хлоя когда-то обожгла руку, лежала зазубренная «летающая тарелка».
— Узнаёшь? — спросил Вязель.
— Конечно! Это возле Своллоухед-Спринг. — Он покачал головой. — Но поблизости не было никакого леса, только кукурузное поле на том берегу да еще несколько деревьев, живая изгородь…
— Хлоя была с вами?
— Да. — Он вглядывался в крапиву. Она чудовищно разрослась. Из толстых стеблей торчали огромные шипы, у них на концах зловеще поблескивали капельки яда.
Вязель спросил:
— Подумай, Роберт. Сколько времени прошло с тех пор?
— Лет шесть. Сколько ей было — где-то шесть или семь? Она обожгла руку…
Поэт подошел к крапиве, опустился на корточки, стараясь невзначай не коснуться.
— Теперь понятно, — произнес он, и в тот же миг где-то вдалеке прогудел рог. Оба вздрогнули, встрепенулись. Звук, гулкий и диковинный, эхом разносился над рекой.
Вязель резко обернулся.
— Мы путешествуем по глубинам Хлоиного разума. Идем вслед за ней от каэра к каэру, спускаемся всё глубже и глубже. Она помнит это место, вот почему мы тут очутились. И самое яркое воспоминание у нее — о крапиве, поэтому она такая огромная. Это отзвуки детского ужаса.
— Но ведь это место — настоящее. — Роберт кивком указал на заросли ивы по берегам. — Вон там, за рекой, находится Силбери.
Вязель, не говоря ни слова, встал и раздвинул серебристые ветви.
Роберт проследовал за ним. Временами приходилось передвигаться чуть ли не ползком, густо переплетенные прутья царапали спину. Один раз Вязель зацепился мешком из журавлиной кожи о какой-то сучок и с трудом выпутал его. Побрел дальше, раздвигая плотный лиственный полог.
Выбравшись из зарослей, Роберт увидел, что поэт стоит впереди, чуть поодаль.
Перед ними, над озером с кристально чистой водой, высился белый сверкающий холм, гладкий, как внутренность морской раковины. А по его склонам террасами поднималась меловая дорога.
Вязель кивнул, как будто ждал этого зрелища.
— Спиральный Замок, — сказал он.

* * *

— Ошибаешься. — Хлоя встала, прошествовала через причудливо накренившуюся комнату. — Я поступила так только потому, что если бы они ранили тебя или убили, я бы винила в этом себя. Вот и всё. Просто Максел слишком много меня воспитывал. Он мой крестный. Ну почти мой крестный.
В этом каэре не было мебели. Только морские раковины, огромные, целыми грудами.
Король возлежал в исполинской устрице, ел моллюсков, подцепляя их острой палочкой. Как всегда, его лицо было окутано тайной, но в голосе слышалось явственное удовлетворение.
— Дело в том, что ты начинаешь испытывать ко мне симпатию. Пленник всегда рано или поздно привязывается к своему тюремщику.
— Ничего подобного! — Она лягнула раковины, мечтая, чтобы вместо перламутровых стен здесь были нормальные окна. — Я тебя ненавижу.
— Значит, опять убежишь?
— Может быть.
Он кивнул, потом опустил ноги на пол и поглядел на нее.
— Если бы ты не вернулась, Хлоя, они отдали бы меня на растерзание лесу, — с предельной серьезностью произнес он.
— Кто это были? — Она подошла, села возле него на корточки. — Я почти ничего не видела Человек со свечами стоял спиной ко мне, а свет слепил глаза.
— Незваные гости. Они прорвались сверху, нашли скважину, которую, как я думал, запечатали много веков назад. Их трое. Я бы назвал их Олень, Гончая и Зимородок. Потому что они могут принимать множество обличий, в том числе и эти. В легендах об Аннуине они всегда появляются, когда деревья приходят в движение. Они постараются увести тебя и направить деревья в бой против меня.
Она фыркнула.
— Деревья, кажется, и сами неплохо справляются.
На миг она ощутила его давний страх; потом он пожал плечами, уселся обратно в сияющую полость раковины.
— Не здесь. В этих местах их натиск сдерживает озеро.
Она встала, провела рукой по перламутровой стене. Они пересекли озеро в лодке, сделанной, кажется, из огромной желтой пластиковой тарелки, а вместо весла гребли ложкой; мостов нет, сказал он. Потом он вытащил лодку на берег и, не успела она остановить его, взял камень и пробил в днище огромную трещину. Лодка наполнилась водой и затонула, еле слышно булькнув.
Хлоя, кипя от злости, поднималась впереди него по меловой тропе.
Белая тропинка спиралью вилась вокруг холма. Вскоре Хлоя запыхалась. Порывистый ветер бил в лицо, обжигал щеки, и слезы наворачивались на глаза. По обе стороны тропинки поблескивали жемчужины, похожие на ту двойную нитку, которую мама подарила ей на Рождество, а между ними белели какие-то мелкие штучки, до того знакомые, что она не выдержала, опустилась на колени и подобрала одну из них. Легкие, высохшие корочки хлеба.
Хлебные крошки?
Он остановился у нее за спиной, засмеялся.
Но, когда они добрались до вершины, открывшийся вид разочаровал обоих.
Во все стороны, насколько хватало глаз, тянулся густой лес. На севере он увенчивал невысокий холм, на востоке взбегал по гористому гребню, длинному и узкому. Казалось, Спиральный Каэр стоит на дне громадной лесистой чаши, среди глубокого древесного котла.
Хлоя прикусила губу. Куда же тут убежишь? Но она твердо решила держать его в неуверенности, поэтому сложила руки на груди и сверкнула глазами.
— И где же тогда находится этот замок?
Из-под маски донесся его самодовольный голос:
— Внутри.
Вершина белого холма была плоской; посредине вниз уходила винтовая лестница, в точности повторяющая ту, что была снаружи. Спускаясь глубже, она расширялась. Поначалу стены были сложены из гладко обтесанных меловых кирпичей; ее пальцы нащупывали их неровности, под руку попадались раздавленные муравьи и травинки, зажатые между камнями. Потом винтовой коридор начал поблескивать, как будто они шли в глубинах гигантской раковины, вроде той, какая лежала на подоконнике у нее дома. Белизна стала радужной, ступеньки сменились наклонной перламутровой галереей, ноги скользили по мерцающей кремовой глади.
Их путь закончился в этом зале; видимо, он был единственным в замке, располагался в самом сердце раковины. Он был круглый, без окон; стены, потолок и пол сливались воедино, по ним блуждали смутные отражения. И в нем, в отличие от других каэров, не было тишины; замок гудел низким, беспрерывным рокотом, как будто где-то за поворотом, на далеком пляже, разбивались о берег морские волны.
Прислушавшись, она сказала:
— Здесь никого нет, правда? Он резко обернулся.
— Конечно, нет. А почему ты спрашиваешь?
— Я слышу чей-то голос.
Он выпрямился, взялся обеими руками за края устричной раковины.
Теперь она уже не сомневалась. Кто-то разговаривал, еле слышно, очень далеко. Кто-то вел и вел бесконечный разговор, не получая ответа, голос то взлетал, то становился тише. Она различала вопросы, интонации, плавный поток слов, шуршание шипящих. Она почти что вживую ощущала, что слова сделаны из букв, которые сплавились друг с другом, струились, журча, по мерцающей галерее, добирались до нее уже безнадежно перемешанными, слитыми в фантастические аккорды.
— Ничего там нету. — Король нервно огляделся. — Не бери в голову.
Но буквы сами собой нанизывались на невидимую нить, складывались в слова. Теперь она различала их: «Театр, постановка… Хлоя… С ней столько забот… твоя мама…»
Она поглядела на него, широко распахнув глаза. Потом воскликнула:
— Это же мой папа!

* * *

Вязель присел на корточки у самого края воды, окунул руки. Вытянул пряди зеленых водорослей, с любопытством рассмотрел их:
— Ну как?
— Лес сумеет пересечь эту преграду. Корни зазмеятся по дну, потом взойдет подлесок, утонет, поднимется опять на погибших останках. Но на это потребуется время. — Он встал, поглядел на белую дорогу, спиралью взбирающуюся по холму.
— Это Силбери, верно? — Роберт обхватил себя руками. — Под этими лесами скрываются меловые холмы. Это реальные места, которые знакомы Хлое.
— Потусторонний мир — всегда реальное место. А когда строился Даркхендж, на меловых холмах росли леса. — Вязель сосредоточенно копался в мешке из журавлиной кожи. Он опрокинул его и вытряс груду всякой всячины — орехи, ягоды, свечу, палочки с буквами огама, огниво, какие-то ленточки и сплетенные вместе нитки. Торопливо сгреб их, распихал по карманам; потом, к удивлению Роберта, бросил мешок в воду.
— Что вы делаете?
Поэт скрестил руки на груди.
— Мы могли бы перебраться вплавь. «Был я и плотью, и рыбой». Но к чему мочить одежду? — Он оглянулся, всмотрелся в густые древесные заросли. — Кроме того, за нами гонится богиня, она может принять облик волка в лесной чаще, щуки в глубинах вод. — Он опустился на колени, склонился лицом к неспокойной воде. И тихо проговорил: — Кларисса, я чувствую тебя. Слышу, как бьется твое сердце.
Роберт не слушал его. Он не мог отвести глаз от журавлиного мешка — тот сам собой развернулся, раскрылся, вырос в маленькую кожаную лодочку, а завязка превратилась в веревку, протянувшуюся по воде.
Вязель ухватился за веревку, подтянул лодку к себе; притащил из леса длинную прямую ветку, оборвал с нее листья, сделал шест. Потом ступил в лодку, протянул руку Роберту.
Юноша поднял глаза на каэр, потом взялся за прохладную руку поэта, шагнул в лодку. Она опасно закачалась, и он поспешно сел.
Вязель оттолкнулся от берега и, настороженно вглядываясь в подернутую дымкой воду, направил лодку по кристально чистому озеру.

* * *

Король вскочил из раковины. Ничего не сказал. Оба прислушались.
Голос доносился из неведомого далека. Хлоя чувствовала, как он бесчисленными эхо, смутными шепотами прокатывается по коридорам. Казалось, весь Спиральный Замок превратился в одно огромное ухо, скрученное из тонких витых косточек, а она заперта в самом его центре. Голос отца был огромен. Слова тоже казались непомерно большими, как будто то ли сама она стала крохотной былинкой, то ли весь мир разросся до исполинских размеров, и она уже никогда больше не дорастет до подобающей величины.
— Сделай, чтобы они замолчали, — прошептала она.
Король под маской нахмурился.
— Не могу! Я же сказал, эти трое открыли между нашими мирами скважину, она называется Даркхендж.
— И при чем здесь мой папа? — Она обернулась к нему. — У него голос расстроенный. Он чем-то… напуган.
Король сердито побарабанил пальцами по гладкой раковине.
— Наверное, есть отчего. Он, должно быть, скучает по тебе.
Она шагнула вперед.
— Я хочу увидеть его. Пусти.
— Не могу.
— Точнее, не хочешь?
— Не могу, Хлоя! Я не знаю, как это сделать.
Она зажала уши руками.
— Тогда сделай так, чтобы он замолчал! Я не хочу слышать его, если не могу ответить!

* * *

Вязель тихо рассмеялся. Опустился на колени перед входом, перевернул свой мешок из журавлиной кожи — и из него посыпались лесные орехи, желуди, каштаны, ягоды, терновник. Они потоками сыпались на землю, как будто мешок был всё еще огромным; их было гораздо больше, чем он мог вместить.
Присев рядом с ним, Роберт заглянул в витую морскую раковину.
— Что дальше?
— Будем спускаться.
Поэт туго затянул веревку, перекинул мешок через плечо, спрятал его под темную куртку. Спустился на три шага — семена катились у него под ногами, раздавливались. Вязель поднял голову — глаза у него были темные.
— Будь наготове. Они нас ждут.

* * *

Король ничего не сказал; обернувшись к нему, Хлоя увидела, что он стоит в накренившемся дверном проеме, а в коридоре слышится какой-то шорох. Странный звук тихим шелестом катился по длинному винтовому спуску. Она опустила руки, подбежала к нему, и звук словно бы вырос в размере, теперь он грохотал, как будто по коридору прямо к залу катился огромный валун, как будто на них была готова обрушиться и похоронить под собой обоих неудержимая каменная лавина.
— Что это? — закричала она.
Он схватил ее за руку, притянул к себе.
— Они всё еще гонятся за нами! Уже пересекли озеро.
Раздался последний, оглушительный грохот, и предмет, издававший его, ворвался в зал, прокатился по гладкому перламутровому полу и остановился в считанных дюймах от Хлои.
Она опустила глаза. Огромный валун? Ничего подобного.
У ее ног лежало крошечное черное семечко.

O. ОНН— УТЕСНИК

Только что позвонил Дэн. Он взял у матери машину и едет по холмам. О Роберте ни слуху ни духу. Джон уже охрип от разговоров, но сейчас, слава богу, приехала Кэти. Она вбежала мокрая от дождя, в том самом голубом плаще; и тут на мониторах появился всплеск. 
Крохотный круглый бугорок на плавной линии мозговых волн. 
Я подошел к окну.  С деревьев на подоконник падали капли. Я прислонился лбом к холодному стеклу. 
В отражениях я увидел, что по коридору идет Роза. 
Не знаю, что происходит в головах у людей. Всегда старался понять. Но разум выставляет перед незваными гостями слишком много преград, слишком много лабиринтов. 
Слишком много масок. 

И наступит великая тьма.
И содрогнутся горы.
Битва деревьев

Король перепугался. Вцепился в ее руку. — Останови их. Они растут. Лес растет, — шептал он. — Хлоя, останови их!
Как она может их остановить?
Из каждого семечка вырастал побег. Прямо у нее на глазах лопнул желудь, выпустил белый корешок, тот впился в гладкую поверхность раковины, разломил ее, в воздухе развернулся тонкий зеленый побег. Они росли с невероятной быстротой. Ростки всех размеров, всевозможных видов взметались вверх, стучали по полу, раскалывали его на покосившиеся плиты. Она оттащила Короля.
— Деревья не причинят тебе вреда!
— Они нападут. Они наши враги.
— Твои враги, — поправила она. Ей приходилось кричать, чтобы перекрыть треск ломающихся стен, шорох листьев. Самые проворные из деревьев уже доросли до потолка; содрогнувшись всеми своими могучими створками, гладкая перламутровая раковина развалилась на куски. Посыпались осколки, острые как стекло.
— Нам конец, — пробормотал он. — Отсюда нет выхода. Тебе придется уйти с ними. — Он отступил на шаг, подальше от нее, обхватил себя руками. — Иди, Хлоя. Оставь меня здесь.
Она сердито фыркнула, заправила за ухо выбившуюся прядь.
— Я тебя не брошу.
Его карие глаза в изумлении воззрились на нее.
— Никто и никогда, — твердо заявила она, — больше не станет обращаться со мной как с маленькой девочкой.
— Но мы в ловушке!
— Чушь! — Она скользнула назад, туда, где под ветвями пробивались тонкие стволы. — Всё это — ненастоящее. На самом деле этого не происходит. Здесь Потусторонний мир. Мы можем изменить всё, что захотим.
Он вцепился в ее руку.
— Я не могу. А ты, наверно, сможешь.
— Я?
— Хлоя, скорее! Я их уже слышу.
Она тоже слышала. У них под ногами хрустели, раскалываясь, семена; незваные гости мчались вниз по винтовой галерее — две тени, уже выросшие до громадных размеров, искаженные кривизной перламутровых стен.
— Дай твою маску, — велела она.
— Что?
— Маску дай! — Она подошла, протянула руку; он не подпустил ее. Его рука была холодная, мокрая от пота. Дрожа, он снял маску из буковой коры и протянул ей; под ней оказалась другая, из ветвей омелы с красными ягодами, похожая на ту, какую она надевала когда-то на рождественский утренник.
— Так. Теперь встань сзади меня.
Она надела маску. Та была теплая; буковая кора царапала щеки и лоб, терпкий смолистый запах щекотал ноздри, и ей почудилось, будто она выглядывает из самой сердцевины дерева. Кора окутала ее, замкнула внутри, превратила в дриаду, в существо из прутиков и корней. Хлоя отступила в тень, охваченная внезапным убеждением, что если стоять тихо, не издавая ни звука, то ее никто не заметит. И если не произносить ни слова. Потому что деревья не знают слов.
Следуя ее примеру, Король глубоко забился в молодую поросль омелы. Она и сама едва различала его там.
Она еле осмеливалась дышать — коротко, испуганно.
Шаги в спиральном туннеле стремительно приближались. Тени росли, потом остановились.
Из-за угла появилась рука, тонкая, с тремя ожогами на тыльной стороне.
И Хлоя увидела ее обладателя.
Вязель настороженно остановился у подножия винтовой галереи. В жемчужном свете его лицо казалось совершенно белым, на лбу отчетливо проступал шрам. Он широко раскинул руки, преграждая Роберту путь.
— Погоди. Что-то не так.
Через его плечо Роберт увидел комнату, полную деревьев. Они стояли так тесно, что раскололи стены, пробили потолок и всё еще продолжали расти. Скрипели от натуги сдавленные ветви; кое-где сверху пробивались мерцающие столбы лунного света. Дождем сеялась пыль, легкая, как яичная скорлупа, потом посыпались обломки белого мела, земля.
— Крыша вот-вот рухнет, — прошептал Роберт. И добавил: — Где они?
— Здесь, внутри, — шепотом ответил Вязель. — Оба.
Он осторожно вошел в зал. Протянул руку, изуродованную шрамами, коснулся ближайшего дерева, ощупал кору, пыльную зелень лишайников. Поднял глаза.
— Позови ее, Роберт. Позови по имени.

* * *

Хлоя, скрытая под маской, не сумела сдержать изумленного возгласа.
Позади человека в темной куртке стоял юноша. Волосы у него были забрызганы грязью, лицо в пятнах от лишайников. Дорогая зеленая куртка и джинсы изорвались в клочья. Но она узнала его.
Он отвернулся от нее.
— Хлоя! Это я, Роберт! Не бойся, мы здесь! Он ничего тебе не сделает! Мы заберем тебя отсюда.
Она не сдвинулась с места. Не смогла. Ей казалось, она пустила корни, вросла в землю, превратилась в глупую, безмолвную деревяшку. Ее испуганный взгляд переместился на Короля, но она разглядела лишь маску из омелы. А сквозь прорези для глаз виднелись только едва различимые отблески. Она понимала — он следит за ней. И надо было сделать всего лишь одно — заговорить. Произнести одно-единственное слово.

* * *

— Они ушли! — Голос Роберта был полон боли, но Вязель не сдвинулся с места.
— Нет, Роберт, не так. — Он скинул с плеча журавлиный мешок, покопался в нем, достал тонкую ореховую палочку и пошел сквозь чащу, прикасаясь к каждому дереву по очереди.
— Была бы она здесь — ответила бы, — сердито откликнулся Роберт. Но у него у самого в душе поселился холодный ужас неверия. А что, если это правда, что, если она и в самом деле ненавидит его, если именно из-за него-то она и не хочет возвращаться? На миг он увидел ее такой, какая она была в эти три месяца, распростертой на больничной кровати, а потом — на качелях в саду, когда она была маленькой, лет четырех или пяти, прелестной девочкой, с пухленькими ладошками, с крохотными пальчиками.
Это было невыносимо; он кинулся вслед за Вязелем.
И налетел на что-то мягкое.
Палочка поэта коснулась дерева — и оказалось, что это вовсе и не дерево, а девочка в коричневом платье, шлейф которого тянулся по полу. Волосы у нее были длинные, на лице — маска из шелушащейся буковой коры; ногти острые, ярко накрашенные, на ладонях хной нарисованы силуэты листьев. На миг она показалась ему ожившим персонажем из легенды, но потом он понял, что это Хлоя, и из груди вырвался громкий вздох облегчения. Но едва он обнял девочку, она отпрянула.
— Хлоя! Это я, Роберт!
— Я прекрасно знаю, кто ты такой. — Ее ровный голос обжигал душу.
Он в ужасе отскочил.
— Роберт, не прикасайся ко мне, — сердито огрызнулась она. — Не хочу видеть тебя здесь. Никто тебя не звал. — Она сложила руки на груди, как будто с трудом сдерживала ярость. — Вечно ты являешься и всё портишь.
Он не верил своим ушам. Онемел от изумления. Она не обрадовалась, наоборот, не хотела видеть его. И все-таки это было вполне в ее духе. Хлоя — она всегда была такая. С холодным ужасом он осознал, что Максел оказался прав: за долгие месяцы болезни он создал у себя в душе образ совсем иной Хлои — более мягкой, дружелюбной, взирающей на него без гнева и презрения, такой, которой на самом деле никогда не существовало. И эту вымышленную Хлою он предпочел настоящей. Смутившись, он произнес:
— Мы пришли спасти тебя.
— Не надо меня спасать.
— Надо. Обязательно!
Она сверкнула на него глазами сквозь маску. Чуждое существо с зелеными глазами.
Вязель огляделся по сторонам и вытащил Короля из куста омелы. Король отпрянул, потом горько улыбнулся.
— Скажи им, Хлоя, — взмолился он. — Скажи, что ты со мной.
— Заткнитесь! Все! — И она обернулась к Вязелю. — Что со мной? Я умерла?
Казалось, спокойствие поэта немного успокоило ее. Через мгновение он проговорил:
— Ты не умерла. — Его голос звучал мягко; он шагнул к ней — и она не отстранилась. — Твое тело лежит в коме, далеко-предалеко отсюда. А это — Аннуин, место, где тайное делается явным, где оживают глубоко сокрытые воспоминания. Роберт пришел забрать тебя домой.
Она нетерпеливо передернула плечами.
— И давно?
— Три месяца. — У Роберта пересохло в горле; он сглотнул. — Ты ехала верхом на Калли. И упала. Возле Фолкнерова Круга. Неужели не помнишь? — Она отвернулась, обхватила себя руками, и он заговорил опять. Слова торопливо сыпались одно за другим: — Мама сходит с ума, а папа стал как чужой. Ни у кого не было сил смотреть друг на друга, находиться в доме, видеть твою комнату. Без тебя, Хлоя, всё переменилось. Школа, церковь, весь мир. Жизнь остановилась, ничего не растет, как будто в августе наступила зима. Мы только проводим время в ожидании, пока ты очнешься. Мы все ждем тебя.
Она по-прежнему продолжала стоять к нему спиной. Он поглядел на Вязеля — тот еле заметно пожал плечами.
Возле медленно прорастающей омелы стоял, улыбаясь, Король.
Роберт подошел ближе к Хлое.
— Мы думали, он держит тебя в плену.
— Держал поначалу.
— Не похоже.
Она резко обернулась. Взглянула на него через маску с такой злостью, что Роберт изумленно отшатнулся.
— Значит, хотите, чтобы я вернулась? Малышка Хлоя. Милая девочка. Хотите, чтобы со мной ваша жизнь снова стала идеальной, прилизанной, точь-в-точь такой, как раньше. — Она улыбнулась, заглянула ему в глаза. — Теперь, наверно, они всё время думают обо мне, правда, Роберт? Сидят у моей постели, держат меня за руку, приглаживают волосы. Ох, наверно, и мучаешься же ты от зависти!
От боли у него перехватило дыхание. Вязель внимательно смотрел на них; помолчав, тихо сказал:
— Ты напрасно обижаешь его. Он тебя любит.
— Ну, а я его не люблю. — У нее дрожали руки; она стиснула ладони. — И теперь он не сумеет, как раньше, получать всё, чего захочет. А я вернусь, когда мне вздумается.
Король сел, прислонился спиной к дереву. Улыбнулся, покачал головой.
Она обернулась к нему.
— И не из-за тебя, не думай. Просто потому, что теперь я вижу: это мой мир. — Она опять обернулась к Вязелю, дерзко взглянула. — Мой, правда? Только мой. Этот мир — я сама. Лес — это я.
Он грустно покачал головой:
— Хлоя…
— Поначалу я хотела убежать. Посылала птиц, вестников. Но я расту. Я чувствую, что я… что мой разум… освобождается. Словно я сбежала из тесной каморки, где только и было забот, что расти, никого не обижать, есть, спать, гулять да скрывать свои чувства от всех, в том числе и от самой себя. Словно всё, что я должна была прятать глубоко внутри, вырвалось на свободу и стало бурно расти, как деревья. — Она взмахнула рукой, красной от хны. — Посмотрите на меня! В этом мире может произойти всё, что я захочу. А я по глупости раньше не замечала этого. Смотрите.
В тот же миг деревья остановились. Непрестанный шелест растущих веток смолк. Роберт удивленно озирался.
— Это я им велела, — самодовольно улыбнулась Хлоя и широко раскинула руки. — Видите? Они меня слушаются. Я, наверно, способна добиться всего, чего захочу. Зачем мне возвращаться? Мне надоело быть маленькой девочкой, самой младшей в семье. Здесь я могу делать всё, что заблагорассудится.
— Я мог бы вернуть тебя силой, — прошептал Вязель.
— Да. — Из-под маски в него стрельнули зеленые глаза. — Мог бы. Ты опасный человек.
— Ради бога, Хлоя, прекрати! — Роберт не мог больше выносить это. Он оттолкнул Вязеля, схватил ее за руку. — Мы уходим. Сейчас же! И сними эту дурацкую маску!
Он ухватился за маску. Хлоя взвизгнула, оттолкнула его, но маска развалилась, и он увидел ее лицо, пылающее гневом. Он с треском рухнул в подлесок и больно ушиб руку. Испуганно вскрикнул, завертелся, стал отбиваться.
— Вязель!
Вокруг него стремительно росли корни. Они змеились под руками, опутывали плечи, пригибали к земле, захлестывались вокруг шеи, душили. Он задыхался, вырывался, силился стряхнуть их, но руки были полны листьев, спутанные гроздья побегов не давали шевельнуть пальцами.
— Прекрати! — крикнул на Хлою Вязель и встал перед ней. — Прекрати. Оставь его в покое.
Она улыбнулась, глубоко вздохнула. Роберт закашлялся, тяжело осел на землю. В изумлении глядел на нее, потеряв дар речи, не веря своим глазам.
— Мы уходим. — Она холодно улыбнулась, глядя прямо в лицо Вязелю. — Прочь с дороги.
Поэт не сдвинулся с места. Его глаза устремились на Короля — тот подошел к Хлое, встал у нее за спиной, как тень. Протянул руку ей через плечо. Его пальцы сжимали небольшую ягодку.
— Возьми, Хлоя. Съешь. Сейчас, у них на глазах. Тогда они никогда не сумеют увести тебя отсюда. Никто, даже сам Талиесин.
Роберт сорвал с горла тугую лозу. Хлоя взяла ягодку. Медленно поднесла к губам, улыбаясь, дразня.
— Что, съесть? — прошептала она. — Роберт, хочешь, я ее съем?
Он замер:
— Нет. Хлоя…
— А я могу. Тогда они поймут.
— Нет. Прошу тебя. Оставь себе возможность выбора. Не закрывай обратного пути. — Голос Вязеля был тих, суров. Роберт понимал — он использует против нее силу, скрытую в словах, в буквах, из которых они состоят, — Прошу тебя, Хлоя. Понимаю, они тебя обижали. Понимаю, эта обида таилась внутри тебя, а они ее никогда не замечали. Я тоже однажды причинил боль, и думаю, она никогда уже не простит меня. Но навеки запирать себя здесь — это не выход. Подумай, Хлоя. Не спеши.
Она бросила взгляд на него, потом прошла мимо. Вязель отстранился, не пытаясь остановить ни ее, ни Короля, только смотрел, как они идут к подножию винтовой лестницы.
Хлоя оглянулась на Роберта. С усмешкой помахала ему.
— Пока, Роберт. Будь осторожен. Я только начинаю знакомиться со своими новыми способностями.
Она опять поднесла ягодку к губам, прикоснулась к ней языком, поглядела на брата, потом на Короля. Его глаза ярко сверкали из-под омеловой маски.
Хлоя хихикнула. С силой швырнула ягодку в брата, развернулась и весело помчалась вверх. И долго, пока она не добежала до самой вершины, до них доносился ее веселый смех.

U. УР — ВЕРЕСК

Максел, я что-то слышала. — Кэти встала с кресла. Джон появился как раз вовремя, принес кофе. 
Раздался какой-то звук, но явно не смех. Всем присутствующим здесь было не до смеха. 
За окном в небе неподвижно висели летние звезды. 
Не пристало священнику пребывать в такой растерянности. Мне хочется, чтобы Христос поднялся в небо, как солнце. Чтобы он согрел Хлою Своим сиянием, чтобы она села и засмеялась по-настоящему. 
Но я могу сделать только одно — подойти и положить свои большие руки на плечи Кэти. 
Она вздрагивает, будто спросонья, поднимает на меня глаза. 
— Максел, всё будет хорошо, — шепчет она. Как будто это не ее, а моя дочь лежит при смерти. 

Кому дано увидеть бездны Аннуина?
Познать всю черноту его глубин?
Книга Талиесина

Лес Потустороннего мира был полон разнообразных звуков. Шорохи и шепот блуждали по нему, вспугивая птиц. Из чащи, громко вереща, вылетали скворцы, дрозды, галки.
Кларисса сидела у подножия тополя и смотрела на птиц.
Сгустилась тьма. Возможно, впервые за много тысяч лет сквозь полуночную черноту деревьев проступили звезды. Налетел ветер, и листья, шурша, падали на землю. Пни и подлесок превратились в тени, исполненные тайны. Тихие шорохи стали оглушительными.
Поежившись от холода, она обхватила руками колени.
Вязель наверняка знает, что она до сих пор охотится за ним. Он всегда это знал. Долгие века она гонится за поэтом, хочет вернуть знание, которое он похитил. В облике выдры, гончей собаки, орла, богини она преследовала его; они бывали огоньками над болотом, звездами, что движутся по небу безмолвно и бесконечно, зернышками пшеницы на земляном полу амбара. Они поднялись в верхний мир и там продолжили свою вековечную игру: она стала женщиной по имени Кларисса, еще одним отзвуком самой себя, еще одним воплощением. Вспомнив об этом, она снова поменяла свой облик: ее одежда сменилась линялыми рабочими штанами, волосы сами собой заплелись в косу.
И всё это время ее яростная жажда мести не знала колебаний.
До этой минуты.
Она нахмурилась, стерла с лица нарисованные лишайником спирали.
Когда она столкнула его с лестницы, на миг ею овладело безудержное веселье — а потом его сменил ужас. Он падал кубарем, ударяясь о ступени, с грохотом и криком. Ужас, леденящий ужас.
На миг она подумала, что убила его.
Это должно было знаменовать победу. Но неожиданная боль пронзила ей душу ледяным копьем. Вся ее жизнь была погоней за ним. А если он исчезнет — что ей делать? Мимо нее промчалась девочка, а Кларисса всё еще стояла недвижимо, потом сбежала вниз, схватила его, перевернула, проверила, бьется ли сердце, приложила ухо к груди — дышит ли?
Сначала на нее нахлынуло облегчение; потом — безумная злость, за то, что он заставил ее испытать эти чувства. Вязель. Гвион. Талиесин. Он был ее врагом, она его ненавидела, хоть и знала: никакая ненависть не в силах утолить ее обиду.
И тогда-то ей и пришла в голову мысль.
В тот раз мешок из журавлиной кожи лежал под его неподвижным телом, и она могла бы завладеть им, если бы не появился мальчишка. А теперь она улыбнулись и кивнула сама себе. На этот раз она точно украдет этот мешок. У отмщения есть и другие пути.
В воздухе кружились листья. Она подняла глаза, торопливо встала.
Из Спирального Замка кто-то выходил.
Две темные фигуры четко выделялись на фоне звездного неба, потом побежали вниз по белому перламутровому холму. Кларисса прищурилась. Хлоя и Король. На миг она задумалась — почему они спасаются бегством, как они пересекут озеро. Потом фигурка поменьше взмахнула рукой, берег содрогнулся, и из зеленой воды, из путаницы древесных корней выросла плотина, тонкая полоска твердой земли. Даже отсюда Кларисса слышала, как девчонка восторженно смеется, радуясь тому, что она теперь умеет делать.
Кларисса нахмурилась. Кажется, дитя начинает понимать, как устроен Потусторонний мир.
Когда она спустилась к берегу, две фигурки уже пересекли озеро. Король в новой маске из омелы походил на сумрачную тень.
Хлоя улыбалась; в темноте она чуть не наткнулась на Клариссу.
— А, это вы, — процедила она.
— Что ты натворила? — Кларисса с любопытством поглядела вверх, на каэр. Его белизна уже подергивалась темной зеленью. Из боковых склонов прорезывались деревья. — Где они?
— Внутри.
— Но твой брат…
— Не говорите мне о брате! — вспыхнула Хлоя. — Это касается только меня. Он и ваш друид хотят вернуть меня, но я не пойду.
— Не пойдешь?
— Я им уже сказала. — Она победно зарделась. Потом гордо спросила: — Правда?
Король кивнул. Он испуганно стоял под деревьями, кусая ногти. Поглядел на Клариссу, опустил глаза.
— Это она сама придумала, — еле слышно проговорил он.
Кларисса нехотя кивнула:
— Понятно. Значит, ты хочешь идти дальше?
Девочка пожала плечами:
— Почему бы и нет? — Она вскинула голову и поглядела на Короля. — Он говорит, здесь семь каэров, каждый из них крепче предыдущего, и если я дойду до седьмого, даже Вязелю будет не под силу вернуть меня. Никто меня не одолеет.
— Там находится сердце Потустороннего мира, — с жаром воскликнул Король. — Великий Престол.
Кларисса кивнула:
— Нет нужды рассказывать мне. Но Вязель пойдет на всё, чтобы остановить вас.
— Не пойдет, если им займетесь вы. — Девочка подняла на Клариссу горящие глаза. — Мне кажется, вы и сами этого хотите.
— Мне тоже так казалось.
Глаза девочки вспыхнули; в их темноте замерцало сияние звезд.
— И что же произошло?
— Не знаю.
Хлоя окинула ее презрительным взглядом.
— Ох уж эти взрослые, — вздохнула она. — Никакого от них толку. — Она зашагала прочь, к белеющей среди болот березовой рощице. Король поплелся следом, а Кларисса пошла за ними, замечая, как земля поднимается навстречу каждому шагу девочки, чтобы та не замочила ног.
— Вы говорили, что Вязель похитил у вас всё, что вы имели. — Хлоя внезапно обернулась. — Знаете, Роберт — точно такой же. Мой братец многого лишил меня, хотя он так занят собой, что вряд ли даже замечал это. Он похищал у меня время, внимание близким нам людей, уважение, пожалуй, даже любовь. Просто потому, что он — Роберт, черт бы его побрал. Вот и я теперь украду у него то же самое. А вы можете поступить так же с Вязелем, Хотите?
Кларисса заправила волосы за уши. Под ногти забилась грязь — черный торф Даркхенджа. Она задумчиво вычистила его.
— Пожалуй, хочу.
— И это помешает ему догнать меня. — Хлоя подошла к Клариссе. Ее глаза ярко блестели, в волосах запутались листья. Она лукаво улыбнулась. — Сделаете это для меня, богиня? Ведь он вас так называет, верно? Могу ли я рассчитывать, что на этот раз вы поступите как надо?
Кларисса ответила не сразу. Помолчав, тихо проговорила:
— Я привыкла считать себя королевой Потустороннего мира. А теперь я уже в этом не уверена. — Она отступила на шаг. От холодной решимости девочки по спине пробежала зябкая дрожь.
Хлоя прищурилась. Потом не торопясь коснулась рукой сучка. Из-под него пробился листок, раскрылся, вырос, увял и сморщился — и всё это в считанные секунды.
— Решайтесь, — прошептала девочка.
Кларисса поглядела на опавший листок. Потом заговорила — и ее голос был ледяным:
— Найди последний каэр. А Вязеля предоставь мне.
— Вот и хорошо. — Хлоя чуть-чуть отвернулась. — А то если бы дошло до борьбы, я могла бы с ним тоже сделать что-нибудь плохое. А я не хочу.
Она пошла прочь, пригибаясь под ветками. Король поспешил за ней. Пробираясь между деревьями, он обернулся и бросил один-единственный прощальный взгляд на Клариссу.
Даже под маской его лицо было на удивление беспомощным.

* * *

Они сидели молча. Внутренний зал раковины превратился в руины, над головой громоздились исполинские тени деревьев.
— Ничего не понимаю, — прошептал Роберт.
Он уже не раз это повторял. Не мог остановиться. В душе царило смятение, с которым он никак не мог справиться.
Вязель достал из мешка огарок свечи и зажег. Желтый язычок пламени подрос, окреп, и тогда поэт сурово произнес:
— Ты должен был предвидеть.
— Понятия не имел, честное слово!
— Брось, Роберт. Неужели из дневника не понял?
У Роберта перехватило дыхание. Он достал из кармана тетрадку. Страницы помялись, от лесной сырости лиловый фломастер расплылся пятнами.
Он уставился на слипшиеся листы.
— Я не… Не хотел больше читать.
— Так прочти сейчас.
Роберт не шелохнулся. Тогда Вязель осторожно взял у него тетрадку, раскрыл, разлепил влажные страницы.
Роберту захотелось отобрать дневник, ему казалось, будто он предает Хлою, но потом на него снова нахлынуло изумление. Кто такая Хлоя? Эта злобная мегера? Девочка в кровати? Малышка на качелях? Он начал понимать, что никогда не знал сестру по-настоящему.
Вязель искоса поглядел на него.
— Думаю, тебе следует послушать.
— Нет, — угрюмо возразил он. Но Вязель спокойным голосом уже начал читать:
«Тридцатое августа. Роберт получил результаты экзаменов. Только отличные отметки, а по рисованию — пятерка с плюсом. Мама и он пляшут от радости на кухне. Аж тошно делается…» 
— Она завидует… это просто детская ревность…
— «Десятое апреля. Завтра мама едет с ним в Суиндон покупать ему новый ноутбук. Предлагали поехать и мне, но, по-моему, были только рады, когда я сказала, что хочу покататься на Калли. Да они и не хотели, чтобы я ехала с ними. Я напечатала на компьютере свой рассказ, но покажу ей, когда там не будет Роберта. Если он не насмехается — это еще хуже. Он говорит нарочито серьезным тоном, выдает что-нибудь вроде: „Молодец, Хлоя, очень хорошо“, а потом подмигивает у меня над головой, и когда я оборачиваюсь к маме, она уже улыбается. Терпеть не могу. Неужели они не понимают? Да замечают ли они вообще, что я существую?» 
Взгляд темных глаз Вязеля был устремлен на него.
Роберт отвернулся. На душе было пусто, мысли улетучились. Их место занял ледяной ужас, он медленно вползал, будто тонкие щупальца тумана, поднимавшиеся среди деревьев, влажные облачка его собственного дыхания.
Наконец он прошептал:
— Что за рассказ?
— По-видимому она их написала немало. — Вязель перевернул страницу. — И стихи тоже, рад видеть, и надо сказать, весьма недурные для ее возраста. В них чувствуется богатство фантазии. Сила духа. Она, видимо, собирала их. — Он помолчал и через силу продолжил: — Слушай дальше. Даты нет.
«Никогда его не прощу. Тетрадка лежала на кухонном столе. Я рассказала Макселу, он попросил дать ему почитать, вот я и приготовила. Услышала, что они пришли, и побежала вниз. Он поставил на тетрадку свою картину. Все столпились вокруг и принялись восхищаться. Я стояла сзади и ничего не говорила, а когда они ушли, взяла тетрадку — она была перепачкана краской. Темно-зеленой. Обложка и первая страница совсем пропитались, и уже ничего нельзя было прочитать». 
Роберт беспомощно провел рукой по волосам.
— «Все слова погибли.  — В голосе Вязеля звучал неподдельный ужас. Почувствовав его горечь, Роберт содрогнулся. — Все звуки и смысл, все слова, так тщательно подобранные. Слова, которые уже больше никогда не встанут в точно таком же порядке, никогда, никогда. Он вошел, увидел, что я плачу, и сказал: „Прости, Хлоя. Твоя тетрадка запачкалась? Не переживай, я тебе дам новую“. Новую тетрадку. Новенькую розовую тетрадочку с бантиком для всяких девчачьих глупостей. Вот что он имел в виду. Вот что он подумал…» 
— Хватит. Хватит! — Роберт вскочил, хлопнул ладонью по стволу дуба. — Я не знал! Откуда мне было знать? Она никогда ничего не рассказывала. Никогда не говорила мне, что пишет нечто значительное, заслуживающее внимания!
Вязель закрыл тетрадку.
— Картины увидеть легко, — сказал он, немного помолчав. — Они открыты взору. А слова так просто не увидишь. Их нужно обнаруживать, находить на страницах, расшифровывать, переводить, читать. Слова — это символы, их буквы — деревья в лесу, переплетенные воедино, и спрятанное в них значение никогда не проступает до конца.
Наступило молчание. Было слышно, как поднялся тихий ветерок. Он стал сильнее, ветви скрипели под его порывами. Роберт подошел, сел, опустил голову на руки. Его широкая тень обвила древесные стволы.
Наконец он проговорил:
— Вы думаете, поэтому она и не хочет возвращаться?
— Конечно.
— Столько времени. Столько лет!
Вязель аккуратно убрал тетрадку в мешок из журавлиной кожи. Согрел руки над свечой.
— Послушай меня, Роберт. Ты, конечно, виноват, что ничего не замечал, но и она тоже виновата — в том, что ничего не говорила. Твой дар — дар художника, ты умеешь видеть, и он тебя подвел. Ее дар — это слова, и она их не произнесла. А твои родители, скорее всего, не хотели ничего видеть. Но Максел должен был знать.
Роберт попытался задуматься.
— Может быть. Он всегда много говорил с ней, расспрашивал. О школе. О подругах. Дарил ей подарки. Ей нравилось считать его своим крестным.
Вязель кивнул, его узкое лицо скрывалось в тени.
— Ваш священник — мудрый человек. Он мог бы увидеть, но он не поэт.
В зале стемнело, тоненькое пламя свечи не могло разогнать сгущающийся сумрак.
— Не думай, что это и есть сама Хлоя. — Поэт посмотрел на Роберта. — Это говорит ее ревность, ее гнев. Слова очищают душу. Иногда они помогают упростить дело. Настоящая Хлоя лежит без сознания в кровати, но здесь она существует такой, какая она могла бы быть — без любви, без воспоминаний. Мы должны вернуть ее. Теперь — это даже более необходимо.
Роберт потер щеку.
— Но как? Она же не хочет идти.
— Хуже того. — Вязель горестно покачал головой. — Ты сам видел. Она обнаружила, что способна повелевать Потусторонним миром. Она направляет его против нас. А Король сказал ей, что если она дойдет до последнего каэра и сядет на Престол, то станет здесь королевой. И тогда даже я не смогу вернуть ее.
Роберт уныло кивнул.
— Тогда надо сделать всё возможное.
— Хорошо. — Вязель встал, задул свечу. В тот же миг они увидели, что наступила ночь. Над расколотой крышей перламутрового каэра мерцали звезды. Сквозь изморозь на ветвях можно было увидеть блеск летних созвездий. Роберт поежился:
— Стало заметно холоднее. Вязель прислушался:
— Она нагоняет бурю.

* * *

Снаружи бушевал лес. Листья хлестали Роберта по лицу.
— Куда идти? — прошептал он, затем повторил вопрос в полный голос, потому что Вязель не расслышал.
Поэт схватил его за рукав и потащил под березу, чтобы укрыться от ветра.
— Пятый каэр — грозное место. Черный Замок, Обитель Мрака. Ей придется через него пройти, а это будет нелегко, даже для нее. Пойдем скорее.
Но лес стал другим; в темноте его деревья казались сплошной стеной, узловатые ветви сплелись в непроходимую преграду. Без Вязеля Роберт давно бы уже безнадежно заблудился. Но поэт целеустремленно пробирался сквозь заросли омелы, ясеня, березы, пригибался под сучьями, раздвигал густой подлесок. В этой глухой чащобе деревья сомкнулись, будто грозный частокол. Даже надвигающийся ураган лишь завывал в верхушках, а внизу воздух был тягучий, сырой, насыщенный спорами, пропитанный гнилью. Под ногами лежала подстилка из опавшей листвы, ее было так много, что ноги вязли по щиколотку; грибы пробивались из-под земли, лопались и крошились под ногами; чтобы не упасть, Роберт хватался за стволы, и кора была такая мокрая, что под пальцами рассыпалась в труху. Он чихал, содрогался, размазывал по одежде влажные пятна лишайников.
Где-то вдалеке послышался протяжный вой.
Роберт остановился:
— Что это?
Они прислушались, затаив дыхание. Вокруг трещали, скрипели деревья. Роберт подумал, уж не померещилось ли ему, и в то же мгновение звук повторился, злобный, пронзительный, как будто волк запрокинул голову и тоскливо воет на луну.
Вязель обернулся к Роберту.
— До сих пор, — угрюмо пробормотал он, — в лесу никого не было. Боюсь, его обитатели дают о себе знать.
Они побежали вниз по длинному, пологому склону холма, по корням, серебристой сетью протянувшимся по тонкой почве, спотыкались и поскальзывались. Внизу журчал ручеек; на черной воде перемигивались отраженные звезды. Вязель перескочил через него, слегка задев холодную воду, потом прыгнул Роберт и тоже промочил ноги, от внезапного холода тело пронизала ледяная дрожь. Она оказалась неожиданно созвучна тому ужасу, который он носил в себе, от которого хотел убежать, ужасу перед словами Хлои, ее гневом на него. «Ну, а я его не люблю», — сказала она. Убегая от этого ужаса, он наткнулся на Вязеля, и тот проговорил шепотом:
— Да тише ты!
Тонкая рука поэта ухватила его за рукав и потянула за ольховую куртину.
— Слушай, — прошептал он.
Завывание стихло. Но впереди сквозь порывы ночного ветра пробивался ритмичный хруст.
Раз.
И еще раз.
Смутно знакомый звук.
Вязель прислушался, потом скользнул вперед. Роберт, шелестя ветками, побрел за ним.
Ночь была черная. Такая непроглядная, что казалась плотной, как стена.
И тут он понял, что перед ними и вправду стена. Стена из угольно-черных камней, таких гладких, что глаз не различал стыков. Роберт поднял голову, вытянул шею — стена поднималась так высоко в небо, что звезды, казалось, лежат на ее вершине. Стена из черной пустоты, маслянисто поблескивающая искорками отраженного света.
В этом каэре не было дверей.
Даже деревья держались от него подальше. Между опушкой леса и стеной тянулась широкая полоса неровной земли, изрытой трещинами, усыпанной валунами и гравием.
А у подножия стены кто-то копал.
Лязг лопаты, звонкий и размеренный, разносился громким эхом.
Вязель коротко вздохнул — видимо, от облегчения. Встал, вышел из-под деревьев.
— Вот, значит, ты где, — сказал он.
«Землекоп» остановился, обернулся. Это была женщина. Она подняла голову, вытерла пот с запачканного лица; оно блеснуло в звездном свете. Они узнали Клариссу. Она оперлась на лопату; вид у нее был такой же измученный, как тогда, в Даркхендже, коса расплелась, хлопчатобумажные штаны заляпаны глиной. Но она улыбалась.
— Я ждала тебя, Вязель.
Он застыл на месте.
Он, видимо, не верил своим глазам; его взгляд осторожно ощупывал каменистую почву. Но сказал он только одно:
— Это ты столкнула меня. В темноте. Она пожала плечами:
— Ну и что?
— Ты меня чуть не убила.
Она отвернулась к стене, чтобы они не увидели ее лицо.
— Но не убила же. Тут входа нет. Надо рыть подкоп.
Вязель покачал головой.
— Это слишком долго. — Он задумчиво поглядел на нее, размышляя, потом поднял глаза. — Лучше бы взобраться. Там будет дверь, мы ее найдем.
— Веревки-то нет.
— Богиня, у меня есть веревка. — Он снял с шеи мешок из журавлиной кожи.
Кларисса в сердцах отшвырнула лопату.
— Твой мешок с волшебными штучками помогает выпутаться из любых бед. Что бы ты делал без него, Вязель? — Ее глаза были холодны как лед. — Роберт, он рассказал тебе, из чего сделан этот мешочек? Из кожи женщины, которая превратилась в птицу.
Вязель, как всегда, печально улыбнулся.
— Не я его сшил, богиня. — Он сделал шаг.
…И попал в ловушку. Она разверзлась под ним, как хищная пасть. Археологический раскоп, пропасть, которую выкопала богиня. Он громко вскрикнул, взмахнул руками на самом краю, но было поздно: его пальцы ухватили только листья, лозы, камни. Они соскользнули, посыпались, со стуком ударились о дно далеко-далеко внизу.
— Роберт!
Роберт заглянул в бездну. Рука наткнулась на что-то мягкое. Он пошарил еще, но там ничего не было, ничего, кроме шороха осыпающейся земли, перестука камней, глухого падения тела далеко внизу.
И ревела буря.
На другой стороне широкой расселины стояла Кларисса и сжигала его гневно пылающим взглядом.
— Отдай.
Он вскочил на ноги. Сердце бешено колотилось. Он крепко прижимал мешок к груди.
— Ты все-таки убила его.
— Сильно сомневаюсь. Отдай мешок. Он для тебя бесполезен.
— Нет. — Он сунул руку в мешок, нащупал порох каких-то мелких, мягких обрывков, вытащил их. В темноте не было видно, что это такое: то ли тряпки, то ли лепестки, то ли клочки бумаги. Легкие, еле ощутимые.
Кларисса в гневе вскричала:
— Роберт! Не смей…
Он не стал ждать. Раскрыл ладонь — и лепестки заструились в порыве ветра, вытянулись сверкающей дугой. Они порхали, мерцали, преображались. Вот уже вместо них в темноте блестят серебряные монеты, зернышки пшеницы, перья, буквы, кристаллики. Наконец они стали бобовыми семечками. Мелкие зеленые фасолинки, точь-в-точь-такие же, как в сказке.
Кларисса визжала от ярости.
Фасолинки ударились о землю и проросли; в мгновение ока стебли обвились вокруг женщины, вскарабкались по глухой черной стене, и Роберт не стал мешкать: он бросился к ним, схватил, потянул, ступил ногой, полез вверх — Кларисса едва успела пригнуться.
К небу. К звездам.
К двум крохотным лицам, взиравшим на него сверху вниз.

* * *

Высоко-высоко, на самой вершине стены, под порывами холодного ветра Хлоя обернулась к Королю.
— У тебя есть оружие?
Он неохотно вытащил нож. Его лезвие блеснуло отраженным светом звезд. На клинке тотчас же наросли кристаллы инея.
Она кивнула:
— Хорошо. Я пойду, а ты оставайся и останови их. Если он все-таки сумеет взобраться, перережь бобовый стебель.
Он обратил на нее умоляющие глаза.
— Хлоя… — Это слово вылетело облачком морозного дыхания.
Она остановилась, но не оглянулась. Только волосы развевались на ветру. С неба спорхнули три тощие птицы — то ли журавли, то ли цапли. Они сели возле нее, одна из них раскрыла тонкий клюв и крикнула. Хлоя поглядела на них.
— Ты справишься. Ради меня. Король облизал пересохшие губы.
— Он твой брат…
Она молчала. Потом ледяным тоном произнесла:
— Ты слышал? Я сказала: срежь его.

Битва деревьев

E. ЭАДХА — ТОПОЛЬ

Однажды она спустилась по лестнице и сунула мне в руку тетрадку. 
— Максел, что вы об этом думаете? — взволнованно спросила она. Не в привычках Хлои так волноваться. 
Наверное, никто из нас и не догадывался, что она пишет рассказы. Она держала это в тайне. Даже не выносила тетрадки из своей комнаты. Я закурил, сел в кресло, перевернул страницу — позже она жаловалась, что бумага пропахла табачным дымом. 
У девочки есть талант. Точнее, это я ей так сказал, ведь воображение у детей всегда живое и яркое. Может быть, ее разум затерялся среди выдуманных сюжетов, среди превращений и измен. 
Пять минут назад пришел Дэн. Над холмами бушует буря. А Роберта по-прежнему нет. 
Пока я разговаривал с Дэном, окно хлопнуло так сильно, что мы подскочили. Я подошел. Стекло треснуло. 
Осколки хрустели у меня под ногами, как алмазы. 
В комнату проникли листья и плющ. 

За королем я шел
В небесную битву,
Когда низвергнут был Люцифер
В глубины ада.
Книга Талиесина

Он карабкался, полный мрачной решимости. На плече висел мешок из журавлиной кожи. Стена была совершенно гладкая, так что ухватиться удавалось только за вьющиеся побеги плюща, а они были тонкие, мягкие, зеленые. Зато нижние ветви быстро крепли, росли вдогонку, проворно обвивали лодыжки, и при каждом шаге приходилось всеми силами вырываться из их цепких объятий.
Он набрался смелости взглянуть вниз — и увидел только листья. Наверху, над черным парапетом, в небе горели звезды. Чтобы увидеть их, пришлось далеко запрокинуть голову, и от этого движения всё перед глазами закружилось, стало страшно; он крепче ухватился за лозы и полез быстрее. Ладони вспотели, и тонкие молодые листья, подернутые изморозью, выскальзывали из пальцев. Они не выдерживали его веса, рвались, толстыми пучками зелени отходили от черной стены.
Роберт взбирался, захлебываясь словами молитв. Волосы упрямо лезли в глаза. Он понимал, что рискует жизнью, что стоит остановиться — и вся скользкая зеленая масса обрушится под его тяжестью. И мешок оказался почему-то очень тяжелым. Он об этом и не догадывался, Вязель с легкостью носил его, но сейчас он висит за спиной и оттягивает плечи, как будто лес Потустороннего мира вцепился в него зелеными пальцами, виснет, дергает, не пускает.
Он остановился и перекинул мешок на грудь.
Над головой мелькнули когти.
Роберт вскрикнул, ухватился крепче.
В ушах зазвенел пронзительный вопль. Огромная птица, то ли орел, то ли ястреб. Он разглядел только ее хвост, блеск желтого глаза, однако порыв ветра от взмаха широких крыльев швырнул его на стену с чудовищной силой.
На лицо дождем посыпались красные бобовые цветки. Он вцепился крепче, заорал:
— Уйди!
Это наверняка Кларисса. Она превратилась в эту птицу, ринулась опять, целясь злым крючковатым клювом, он пригнулся и замахал руками; мешок соскользнул с плеча на запястье и повис неимоверной тяжестью, едва не ломая кости.
— Вязель! — закричал он. А потом: — Хлоя! Спаси меня!
Ни звука в ответ. Уголком глаза он заметил, что птица кружит над ним, снова снижается. Он повернул голову, прижался щекой к стене, глубоко вздохнул, спустил завязку мешка с руки, схватил, чуть не выронил, схватил опять и прижал к груди. В тот же миг крючковатый клюв нанес удар, сверкнули когти.
Руку пронизала боль. На запястье разверзлась красная рана.
Он приник к стене, цепляясь одной рукой.
В следующий раз она сбросит его. Он упадет. Далеко-далеко вниз.
— Роберт!
Голос слышался сверху. Над головой нависла тень, опустилась рука, она шарила по стене. Он, не колеблясь, уцепился за нее. Услышал, как хрустнули под его тяжестью побеги, подтянулся, и другая рука ухватила его за воротник, за рукав, перетащила через обледенелый черный базальт парапета на скользкий мраморный пол.
Он перевернулся, хватая ртом воздух.
— Скорее внутрь! — Король опустился рядом с ним на колени, тревожно поглядывая в небо. — А то птица вернется!
Они стояли на широком сверкающем балконе. Позади высился дверной проем, сложенный из трех больших черных валунов, каким поклонялись друиды. Валуны были покрыты узором из зубчатых спиралей, а над ними уходила вверх исполинская черная стена. Казалось, она пронизывает облака и поднимается прямо в реальный мир.
Роберт изо всех сил швырнул кожаную сумку в дверной проем и пополз за ней. Король, как тень, нырнул вслед за ним, еле успев увернуться от страшных когтей пикирующего орла. Птица пронзительно вскрикнула и уселась на черную каменную балюстраду.
И осталась там сидеть.
Неистовый ветер ерошил ей перья. Глаза, желтые круги, полные безжалостного гнева, смотрели не мигая на Роберта. Он не находил в себе сил пошевелиться.
Если это и правда Кларисса, она может превратиться еще раз, в какого-нибудь зверя, броситься на него.
Почему она не покончит с ним?
Потом, так внезапно, что он вздрогнул от неожиданности, один из высоких силуэтов на парапете, который он считал горгульей, шевельнулся. Повернул голову.
По обе стороны, глядя на Клариссу, сидели два журавля. Прищурили глаза, вытянули тонкие чешуйчатые ноги. Рядом с ними, громко хлопая крыльями, опустился третий, он сел на черный мраморный пол перед Робертом, сложил широкие крылья. Взглянул на юношу, грациозно изогнув шею. Он был высокий, почти как Роберт. Журавль обернулся к орлу. Похоже, все три журавля были призваны охранять Роберта.
Орел холодно взирал на них. Потом взлетел, хлопая крыльями, скрылся в темноте. Журавли взмыли вслед за ним.
Роберт перевел дыхание, встал на четвереньки. Запястье болело, из него капала кровь. Тело словно одеревенело, мускулы ныли от непосильной нагрузки.
Роберт подтянул к себе мешок из журавлиной кожи, торопливо надел веревку на шею.
Король выжидающе присел на корточки. В темноте черного проема зловеще шептал ветер, шевелил темные волосы Короля. На нем до сих пор была маска из омелы, но, поймав на себе взгляд Роберта, он осторожно снял ее. Под ней, как Роберт и ожидал, была шестая маска — на этот раз из колючих прутьев терновника. Сквозь узкие прорези виднелись спокойные темные глаза.
А в руке блеснул острый нож.
Заметив взгляд Роберта, Король сунул его за пояс. Потом сказал:
— Я собирался срезать тебя.
Роберт закашлялся, с трудом сглотнув, он проговорил:
— Но не срезал же.
— Потому что это я во всем виноват. Как-никак это я привел ее сюда. Она меня позвала — и я пришел. Она скакала на белой лошади, а я вывел свою карету прямо в ее мир. Так и должна была произойти наша встреча, так всегда бывает в сказках. Спроси Вязеля. Но она… слишком увлеклась. Стала такая решительная и злая, что… меня это беспокоит. — Он сокрушенно покачал головой. — Нет, не беспокоит. Неверное слово. Пугает. Забери ее отсюда. Я тебе помогу.
Он встал под низким потолком коридора, преклонил одно колено. Его бархатный костюм истрепался и запачкался.
— Надо спешить. Где Вязель?
Роберт прикусил губу.
— Упал. Может быть, погиб. Не знаю.
Король не на шутку огорчился.
— Он нам нужен! Хлоя велела Клариссе разделаться с ним. Мне кажется, Кларисса хочет похитить мешок, который ты принес. В нем скрыты сокровища и неведомые тайны; она, наверно, полагает, что в нем хранится и та мудрость, которую он похитил у нее в трех брызгах из Котла. Теперь им завладел ты, вот она и преследует тебя.
Рука Роберта крепче сжала мешок.
— Почему я должен тебе доверять?
Король пожал плечами:
— Решать только тебе.
Это было и так ясно. Но что ему оставалось? Обратной дороги к Вязелю не было. Роберт откинул волосы с глаз.
— Отведи меня к Хлое, — прошептал он.

* * *

Теперь стало понятно, почему этот замок назывался Обителью Мрака.
Хлоя опустилась на четвереньки, потому что коридор — он, видимо, был единственный — начал сужаться со всех сторон, становясь всё теснее и теснее. Ее охватило странное чувство — казалось, что, продвигаясь по этому туннелю, она становится меньше. И наконец, когда в красном платье уже зияла прореха и ладони сбились в кровь, что-то переменилось. Темнота. Она различала сквозь нее черные камни стен, потому что впереди был поворот, а за поворотом мерцал свет, тусклый, трепещущий. Она заторопилась, поползла, обдирая ладони о гравий.
За поворотом она остановилась, огляделась — и ахнула от изумления. Туннель превратился в коридор, стерильный белый коридор, какие бывают в больницах, в нем пахло дезинфицирующими средствами и мастикой для полов. Он был совсем как настоящий, но только очень уж крошечный — плоские люминесцентные лампы на потолке царапали спину. Следующая лампа мигала и искрилась, как будто собиралась перегореть. Хлоя уже не казалась себе маленькой, наоборот, она стала огромной, ей чудилось, будто она вот-вот застрянет в коридоре. Она поползла дальше — и увидела с обеих сторон крохотные двери, за одной из них разговаривал Максел, но он говорил не с ней, а с медсестрой, горячо убеждая ее в чем-то. Она осторожно закрыла дверь.
Не хотелось, чтобы он заметил ее в таком виде.
Вскоре, когда стены и потолок почти сомкнулись вокруг нее, коридор повернул налево. Обогнув угол, Хлоя очутилась в вестибюле роскошного дома в викторианском стиле. Стены были обшиты дубовыми панелями, на них висели картины. Она словно очутилась на иллюстрации из старой книги со сказками.
Хлоя нахмурилась. До чего же ей это надоело!
Если это Потусторонний мир, ее мир, значит, она сможет сделать его таким, каким хочет. Например, пусть он станет крупнее.
Она остановилась, закрыла глаза. И пожелала — горячо, изо всех сил, как желала на Рождество, или когда должны были объявить результаты экзаменов, или когда Том Уилэн заговорил с ней в школьной столовой.
И стены раздвинулись.
Коридор расширился, потолок ушел вверх. Она открыла глаза и обнаружила, что сидит на потертом ковре. Что она стала нормального роста и может встать. В розетку на стене была включена настольная лампа. Она подняла ее — лампа оказалась мраморная, тяжелая, рука задрожала, но всё же у Хлои хватило сил поднять ее повыше и разглядеть картину на стене. Когда трепещущий свет упал на полотно, она сначала горько рассмеялась. Но смех тотчас же оборвался.

* * *

Кларисса ждала.
Ей не сразу удалось спастись от журавлей, пришлось не один раз сменить облик. Потом, зная, что Вязель остался в живых и непременно придет, она уселась на верхнюю ветку дуба. Глаза у нее были огромные, взгляд голодный, голова неслышно поворачивалась всякий раз, когда по лесной земле пробегала мышка или порхала на ветру ночная бабочка.
Когда он появился, ее совиное зрение было уже готово воспринять его.
Он, как обычно, хорошо подготовился. Летучая мышь — существо маленькое и юркое, ее полет трудно отследить, ее тихий писк еле слышен среди шорохов леса. Она позволила ему взлететь повыше, внимательно следя, как он выпархивает из расселины и медленно поднимается вдоль черной стены, то отдыхая время от времени на увядших стеблях, то снова взмывая вверх, с неукротимой энергией прочерчивая зигзаги.
Она шевельнулась — неслышно. Расправила крылья и скрылась. Как только слабые глазки летучей мыши заметили ее, крошечная зверушка ударилась в панику — тоже беззвучную. Метнулась на балюстраду, поняла, что ошиблась, и порхнула между колоннами.
Кларисса спикировала. Перед ее глазами темнело широкое кольцо черных силуэтов, ноздри улавливали густые запахи леса, уши слышали, как мечется жертва, суетится, падает. Она выставила когти, ринулась на него в непроницаемую темноту замка.
Вдруг ночь словно взорвалась, окутала ее тугой пеленой. Кларисса испуганно вскрикнула, задергалась, стала отбиваться.
Прямо у нее над головой маячила темная куртка.
— Богиня, нам пора помириться, — произнес тихий голос Вязеля.

* * *

Роберт узнал этот коридор — он находился в больнице, вел в палату, где лежала Хлоя. Ему не терпелось узнать, что же там происходит, и долго ли он пропадает здесь по общемировому времени. Несмотря на то, что он явственно слышал голос Максела, священника не видел, а все двери были заперты.
А теперь он очутился здесь.
Это место походило на вестибюль большого викторианского дома; оно было знакомо Роберту, но он не сразу понял откуда, потом вдруг сообразил и воскликнул:
— Хлоина книга!
— Ты ее так и не прочитал, — напомнил Король.
— Нет, не та, что она написала! У нее была книжка со сказками. Этот дом — из «Красавицы и Чудовища». Этот коридор.
Король кивнул.
— Наверное, — грустно проговорил он. Побрел в темноту, к лампе, стоящей на столе. Поднял ее, посмотрел вверх. — Роб, — вдруг сказал он. — Гляди-ка.
Роберт подошел к нему и похолодел.
На стене висела одна из его картин. Та, где был изображен вид с Мельничного холма, он написал ее весной, пока Хлоя лежала на траве и нежилась на солнышке. Нежилась ли? Или писала что-нибудь, заговаривала с ним об этом, а он не слушал, смешивал краски и отделывался короткими «Да» или «Нет».
Потому что сейчас посреди пейзажа, полного крушинной зелени и берлинской лазури, рассекая кипенную груду фарфорово-белых облаков, зияла глубокая расселина, темная и злобная, точно такая же, как та, в которую провалился Вязель.
Хлоя искромсала картину в клочья.
Вскрикнув от боли, он перешел к следующей картине, потом еще и еще. Всё это были его работы, мало-мальски значительные из них, и все они были изуродованы, искромсаны в клочья, безжалостно изодраны мстительными когтями.
Ему казалось, что она изорвала в кровь его собственную душу.
Король произнес:
— Вот какой она станет, если мы ее не вернем.
Роберт обернулся к нему. Его лицо было белым как бумага, словно с него схлынули все краски. Краски схлынули со всей его души. Он потер пересохшие щеки, растрескавшиеся губы.
— Что?
— Если Хлоя останется здесь, взаперти, она позабудет родителей, друзей. Будет помнить только свою злобу. — Король дрожащей рукой опустил лампу. Повернулся к Роберту — глаза под маской наполнились слезами. — Это я во всем виноват, Роберт. Только я.
Роберт молчал. Он не знал, что ответить, поэтому повернулся и пошел дальше.
Коридор внезапно оборвался, закончился вереницей каменных плит. Это были валуны, такие, у которых друиды совершали свои обряды. Из них слагался невысокий туннель, такой, где Роберт едва-едва мог стоять, он вел во тьму, и по обе стороны его зияли низкие проемы. Земля щербилась меловыми выбоинами. При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко пара; воздух был сырым и промозглым, камни блестели от влаги.
Увидев, он сразу узнал это место.
Этот коридор тянулся внутри длинного кургана в Бест-Кеннете, всего лишь в миле от Даркхенджа. На миг ему подумалось, что он выбрался наружу, в реальный мир, он чуть не вскрикнул от радости, но, обернувшись, опять увидел Короля, а за спиной у него — обшитый панелями коридор с изорванными картинами.
Заглянув в первую из боковых камер, Роберт увидел кости. Они громоздились высокой грудой, и он догадался — так, наверное, они лежали здесь до того, как гробница была раскопана. Останки тех, кто построил курган, покоились здесь тысячелетиями, скрытые землей. Он это знал, потому что много раз читал об этом на табличке снаружи. Черепа и длинные кости, аккуратно рассортированные.
Когда-то они с Хлоей приходили сюда играть. В прятки. Выскакивали из-за углов и пугали друг друга.
Он вышел в коридор, побрел дальше. Еще две камеры с обеих сторон, потом последняя — сводчатый потолок, округлые стены из громадных плит.
Он крадучись вошел в погребальную камеру, невольно ожидая услышать над ухом ее пронзительный крик, ощутить на спине ее тяжесть.
Камера была пуста.
И из нее не было выхода.

* * *

— С какой стати я буду с тобой мириться? — злобно спросила Кларисса и отпрянула.
Вязель подошел к ней и взял за руки.
— Потому что если мы не помиримся, они станут такими же, как мы. Будут любить и ненавидеть, но никогда не смогут простить друг друга. Я понимаю, как он будет страдать всю жизнь, если она погибнет. Он никогда не сможет простить себе то, что пренебрегал ею, допустил, чтобы искусство поглотило его собственную жизнь. Я знаю, как это бывает.
Она хотела отстраниться, но он крепко держал ее.
— Еще бы тебе не знать, — прошептала она.
Он улыбнулся.
— «Меня склевала курица. Девять ночей я покоился в ее утробе. Я был дитя. Я был мертв. Я был жив. Я — Талиесин». 
Кларисса отвела взгляд. Потом еле слышно прошептала:
— Только ради девочки.

* * *

Хлоя заставила стену погребальной камеры раствориться в воздухе и уложила каменные плиты на место у себя за спиной. Теперь она очутилась в лесу; вокруг было темно, а темнота начала ей здорово надоедать. И она сделала так, чтобы взошла луна. Над деревьями повис трепещущий серебряный шар. Вот так-то лучше.
И ходить пешком она тоже устала. До шестого каэра, может быть, много миль. Она свистнула.
Сквозь лесные шорохи донесся тихий топот копыт, глубоко увязающих в подстилке из прелых листьев.
Из темноты выступил белый силуэт, исчез, потом снова появился между высокими стволами.
Хлоя со счастливым смехом побежала, пригибаясь под ветками, по узенькой, как нить, тропинке и вышла на поляну. Там паслась белая лошадь. Услышав шаги, лошадь подняла голову, тихо заржала, встряхнула гривой.
Хлоя радостно взвизгнула:
— Калли! Калли, это ты! 

* * *

Король сказал:
— Мы попались.
— Спасибо, а то я сам не заметил. — Роберт выглянул в коридор, где висели картины, и закричал: — Максел!
Вдалеке что-то стукнуло, зашуршало.
— МАКСЕЛ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?
Если он и слышал, то не ответил. Донеслось только тихое ржание. Сначала оно слышалось сверху, потом стало громче, исходило из стен, монотонный звук нарастал, превратился в оглушительный рев, жестокий и неумолимый. Роберт в мучительном ужасе зажал уши ладонями.
— Что это? Что это такое? Король в отчаянии огляделся.
— Аппараты. Тревога.
Роберт глядел на него, не веря своим ушам.
— Жизнеобеспечение! Боже мой! Его выключают! 

I. ИДХО — ТИС

Это был голос Роберта. Точно. Он доносился откуда-то поблизости. 
— Вы меня слышите? — кричал он. В тот миг я был погружен в молитву. От удивления мои глаза широко распахнулись, но не успел я откликнуться, как вокруг всё загрохотало. Датчики дыхания, сердцебиения. Мы вывели Кэти — она кричала, плакала. Вбежали медсестры, они принесли какие-то приборы, вытолкали меня. 
До чего же я тяжел, неповоротлив, никчемен! 
Из нее ушло дыхание, ушло тепло. Лицо белое, крохотное. 
Линия на мониторе безнадежно ровная. 
Они выключили сигнал тревоги, но в тишине стало еще хуже. А Кэти через плечо Джона смотрит на Розу, знает, что ее девочка уходит. 
— Максел, кто эти люди? — всхлипывает она. 

Нет ничего на свете, в чем не было меня.
Битва деревьев

Роберт распростер руки по камням, прижался лбом к их твердой глади. — Неужели она сумела здесь пройти?
— Еще как сумела. — Король устало уселся на меловой пол, испещренный лужами. — Этот мир ей подвластен. Она живет в сказке, где всё может стать таким, как она захочет. Ты представляешь, как это затягивает?
Роберту не хотелось ни о чем думать. С тех пор как выключили сигнал тревоги, тишина стала чересчур пугающей.
— А что будет с нами?
— Мы заперты. Если, конечно, ты не найдешь в мешке друида что-нибудь полезное.
Роберт поколебался, потом неуверенно снял мешок с шеи, раскрыл его, перевернул и потряс. Оттуда ничего не выпало. Он озадаченно пошарил внутри.
— Пустой! Но в нем было полно всякой всячины. Он был такой тяжелый!
Казалось, Король под маской посмеивается.
— Видимо, поэт хранит свои тайны лучше, чем мы думаем.
Роберт сердито сверкнул на него глазами. С потолка на шею упала капля воды, он подскочил от неожиданности. Потом спросил:
— Кларисса говорила, он сшит из кожи женщины. Это правда?
Король кивнул.
— Да. Ее звали Аоифе. Злая колдунья по имени Иухра полюбила ее мужа, она пригласила Аоифе искупаться с ней и превратила ее в журавля. Птица полетела к дому властелина морей Мананнана и прожила там двести лет. А когда она умерла, он сшил из ее кожи мешок и положил в него свои сокровища. И отдал этот мешок поэту.
— Вязелю?
— Всем поэтам. Каждому поэту. — Король с любопытством поднял мешок. — Говорят, что во время прилива мешок наполняется так, что не поднять, а во время отлива пустеет.
Роберт хлопнул ладонью о камень.
— Красота!
— Но и сейчас он не совсем пуст. — Король протянул ему мешок. — Послушай.
Роберт взял мягкую кожу, приложил к ней ухо, побаиваясь, как бы изнутри что-нибудь не выскочило. Сначала услышал только тихое поскрипывание кожи, потом — еле различимый звук, тихий шепот.
— Что это?
— Слова, — ответил Король. — Этот мешок полон слов.
Слова звучали на всех языках. Громкие жаркие споры и тихие мольбы, запутанные объяснения и простые молитвы. Слова обманывали, повелевали, бранили, требовали. Сквозь бессвязный рокот пробивалась хрупкая мелодия слогов, как будто из мешка звучала одновременно вся поэзия и реального мира, и Потустороннего, чей-то голос перебирал хитроумно нанизанные звуки, четко проговаривая и гласные, и согласные, и в этих загадочных устах они становились непохожими друг на друга, как деревья в лесу. Можно подумать, в мешке шла невидимая работа, нескончаемая, она продолжится до тех пор, пока не будет сотворено нечто невероятное, пока на свет не появится новая сущность. Роберт поймал себя на том, что вспоминает голос Максела, читающего Евангелие среди свечей на рождественской службе. «В начале было Слово».
Он медленно опустил мешок.
— Я художник. Я ничего не понимаю в словах.
— Но поэта здесь нет, и мы должны сделать всё, что в наших силах. — Король встал. — Я бы предложил тебе сунуть руку в мешок, зачерпнуть и достать из него пригоршню звуков и значений.
Чувствуя себя совершенно обессиленным, Роберт опустил руку в мешок. Зачерпывать было нечего, но он всё равно достал пригоршню неведомо чего, и эта неощутимая дымка стала просачиваться сквозь пальцы, она твердела, скручивалась, со стуком падала на меловой пол. На миг неслышимые звуки превращались в палочки огама, но, едва коснувшись земли, рассыпались ворохом оленьих рогов, кремневых ножей, широкими коровьими лопатками.
Король вздохнул, подобрал одну из находок.
— Кирка из оленьего рога. С ее помощью тысячи лет назад была построена эта гробница.
Роберт поднял еще одну вещицу, подержал в руке. Отростки были острые, а рукоятка гладкая, будто отшлифованная множеством рук. Он посмотрел на камни сводчатого потолка.
— Тогда мы тоже пустим их в дело.

* * *

Как хорошо было снова очутиться в седле! Но чтобы проехать сквозь лес, приходилось раздвигать деревья, а это было нелегко. Деревья сопротивлялись, не желали освобождать дорогу, а пропустив ее, сразу же смыкались. Но на краткое мгновение она всё же пустила Калли вскачь по изрытому склону холма. Над головой сияла полная луна. Она словно ехала ночью по знакомым меловым холмам. Вокруг сновали ночные бабочки, летучие мыши, перепархивала с дерева на дерево сова, а кое-где, в низинах, блестели светлячки, их слабенькие огоньки терялись среди зарослей папоротника и вереска.
Но постоянно сдерживать деревья в отдалении было нелегко, и когда она на минуту расслабилась, они тотчас же придвинулись ближе. Хлоя устала от постоянной борьбы с ними. Казалось, они куда-то направляют ее, образовав длинную дорогу, поросшую гладкой травой, чтобы она скакала туда, куда они хотят, всегда вниз, под гору. А вдалеке угасал ветер, и на землю опускалась полуночная тишь.
Где-то впереди должен быть шестой каэр. Она знала, что каждый круг уводит ее глубже и глубже, но при этом круги становились всё шире, а лес между ними густел на глазах. И в лесу было уже не так пусто: он бурлил, изобиловал жизнью. Она слышала вой волков, хрюканье кабана в зарослях кустарника, видела его щетинистую спину. Но это ее не встревожило. Чего бояться? Она же королева Потустороннего мира!
Роберт остался далеко позади. Ей не хотелось об этом думать. Кларисса наверняка сумела остановить Вязеля. Никто из них серьезно не пострадает. И все-таки она натянула поводья, перевела Калли на шаг, оглянулась на деревья, выстроившиеся фантастической аллеей.
Потом на нее холодным камнем навалилось во всей грандиозности осознание того, какую гнусность она приказала сделать Королю. Она представила, какой ужас вспыхнул в глазах Роберта, когда он увидел над головой занесенный нож, словно наяву услышала его пронзительный крик.
Она остановила лошадь.
Что с ней происходит? Она прижала ладони к щекам, нащупала скулы и глаза. Поводья выпали из рук, и Калли принялась щипать темную траву.
Роберт. 
Она всегда смотрела на него свысока. Он был старше, всегда стоял рядом, а в первый школьный день держал ее за руку. Она припомнила, как сердилась, когда поняла, что всегда будет моложе его, что никогда его не догонит. Как мама всегда отрезала ему самый большой кусок торта, потому что он мальчик.
Какая глупость — завидовать этому.
Но ведь нельзя же убить человека в мире, которого не существует.
Или можно?
Она оглянулась.
Надо бы, пожалуй, вернуться домой. Вязель наверняка знает, как это сделать. И там ее будет ждать Максел. А если она дойдет до седьмого каэра и найдет Престол, то никогда больше не увидит ни Максела, ни маму с папой, ни девочек в школе. Ни даже Тома Уилэна. На миг ее захлестнула острая боль, но потом зашелестели на ветру деревья Потустороннего мира, и смутные лица растворились во мраке.
Они казались далекими, ненастоящими. Может быть, она просто уснула и увидела их во сне. А может, там, снаружи, вовсе нет никакого мира.
Звякнула упряжь. Калли фыркнула, опустила голову.
Хлоя похлопала ее по шее:
— Не бойся. Осталось уже недалеко.
Раз она королева, в ее силах приказать шестому каэру, чтобы подошел поближе.
Но, подняв голову, она обнаружила, что дорога кончилась.
Путь преграждала паутина. Густая, плотной пеленой опутавшая деревья.

* * *

— Осторожно! Идет!
Камень покачнулся. На обращенное вверх лицо Роберта посыпалась земля; он закашлялся, отряхнулся, протянул руки кверху. На его плечах сидел Король, и Роберт шатался под его тяжестью. Король вонзил кирку в открывшуюся трещину, пытаясь ее увеличить.
Посыпался мелкий гравий, потом с громким треском камень подался. Король вытащил его, бросил вниз; потом сунул в открывшийся провал обломок оленьего рога и стал долбить им снизу вверх. Наконец рог пронзил земляной пласт, причем так внезапно, что Король чуть не упал. Роберт шагнул вбок, чтобы удержать его на плечах.
— Выбрались!
В скважину ворвался холодный ветер.
Отверстие было совсем узкое, фигура Короля полностью заслонила его. Король работал изо всех сил, выкорчевывал камни. Роберт крепко держал его ноги, морщился от боли в груди и думал о Клариссе — ох и разъярится же она за то, что они разрушили гробницу. Как-никак это древний памятник.
Но здесь не что-нибудь, а Потусторонний мир, где ничто не остается прежним.
— Я сумею пролезть. Подтолкни меня.
Король, чертыхаясь и попадая ему сапогами в лицо, кое-как выкарабкался, а Роберт снова забеспокоился о Вязеле. Поэт уже не был ни больным, ни хрупким; Потусторонний мир влил в него свежие силы, но он преобразил и Клариссу, она безжалостно преследовала его. Что с ними будет?
Наконец Король подтянулся и с неожиданной легкостью выскользнул в дыру. Через мгновение он повис в проеме вниз головой, протягивая руку.
— Теперь ты. Сначала передай мешок.
— Ни за что. — Роберт поправил завязку на шее, сложил в груду выпавшие камни и вскарабкался на нее, пошатываясь, втиснул в провал голову и плечи. Король печально вздохнул:
— Как хочешь.
Выбирался он, казалось, целую вечность, цеплялся за края ямы, подтягивался на руках, держался за руки Короля, а выкарабкавшись на крышу разрушенного могильника, почувствовал, что валится с ног от изнеможения. Хотелось только одного — лечь на темную груду опавшей листвы, отдохнуть, уснуть.
Но Король не давал ему расслабиться.
— Она уходит всё дальше. Надо спешить!
Они бежали, пока не запыхались. Лес стал другим, наполнился серебристым сиянием. Приглядевшись, Роберт увидел сквозь темную паутину веток большую полную луну. Передвигаться при ее свете стало легче, но вместе с луной появились дикие звери. Может быть, их созвала Хлоя.
Король всё больше и больше нервничал. Добравшись до поляны, где начиналась длинная тропа, он приблизился к Роберту, схватил его за рукав, остановил:
— Осторожнее. Она наверняка оставила ловушки.
Он оказался прав. Они обнаружили в земле две пропасти, как будто Хлоя рассекла лесную почву, как рассекала картины, потом дорогу преградил бурный ручей, глубокий и пенистый, и пришлось переходить его вброд, по дну, выложенному мелом и прикрытому струящимися водорослями.
На другом берегу они попали в странное болото, испещренное кочками и глубокими рытвинами. Пробираться по нему было очень трудно, и, подняв глаза, Роберт заметил, что деревья смыкаются всё ближе и ближе. Король вытащил из трясины увязшую ногу и пошатнулся. Роберт подхватил его, не давая упасть; на миг они оказались совсем близко, лицом к лицу.
— Чего ты не снимешь свою дурацкую маску? — прохрипел Роберт.
Он думал, что Король отстранится. Но вместо этого из-под маски донесся тихий лукавый голос:
— Сними сам, Роберт. Я не стану мешать.
Испуганный Роберт протянул руку к терновому лицу.
Но на полпути остановился. Опустил руку. Губы Короля растянулись в улыбке.
— Вот именно. Потому что ты не хочешь узнать, кто я такой. Кто тот человек, которого Хлоя любит.
— Она любит меня!
Король пожал плечами:
— Ты уверен? — Он приблизил губы к уху Роберта. — Она приказала мне перерезать бобовый стебель. Вместе с тобой.
— Врешь!
— К сожалению, нет. Она не та Хлоя, которую ты знаешь, Роберт, не та, которую ты себе придумал. Такой Хлои никогда раньше не существовало.
Совсем близко послышалось рычание. Они обернулись.
Под низко нависшей веткой дуба припал к земле огромный зверь. Его крохотные глазки горели красным огнем, свет луны выхватывал из мрака длинную морду, нацеленную прямо на них.
Роберт замер. «Что это?» — хотел спросить он, но шепот застыл на губах. Он ощутил леденящий ужас Короля и тоже похолодел, стоял, не в силах шевельнуться.
Зверь зевнул.
Встал, не торопясь вышел на поляну, залитую лучами лунного света. Оказалось, это волк, огромный, серебристый. Длинный нос принюхивался, внимательные острые глаза перебегали с Роберта на Короля. Зверь уловил их страх, понял, что добыча не сможет убежать, выбирал, кого из них сожрать первым.
— Слушай меня. — Роберт заговорил очень тихо, однако уши волка всё равно насторожились. — Подойди ближе. Попробуем вскарабкаться на дерево позади меня. Двигайся медленно. Не поворачивайся к нему спиной.
Он вытащил ногу из трясины. Сделал осторожный шаг. Под ногами хлюпнуло.
Король оцепенел от страха.
— Пошли.
— Не могу. Только не на деревья.
— Деревья не…
— Деревья — мои враги. Я вышел из них. Они хотят вернуть меня!
— Да брось ты…
Волк припал к земле. Роберт не стал мешкать. Отскочил, нащупал твердую кору дерева, повернулся и вспрыгнул. Как только нога коснулась побега плюща, позади него в ночи раздался громкий всплеск. И чудовищный вопль.

* * *

Хлоя тоже его услышала.
К этому времени она уже спешилась и вела Калли по меловой тропинке к Плетеному Замку, но, услышав крик, остановилась, оглянулась. Крик донесся еле различимо, издалека, но она догадалась, чей это голос. Она уже привыкла слышать его, привыкла чувствовать в нем страх.
— Нет! — с обидой воскликнула она.
Зазвонил колокол. Его гул донесся откуда-то у нее над головой, и Хлоя испуганно вздрогнула. Глубокая нота далеко разлетелась в морозной тишине, и от нее холод показался еще злее, ее дыхание повисало ледяным облачком, трепещущий лунный свет застывал причудливыми ледяными силуэтами, исполненными белой красоты.
Живет ли кто-нибудь в этом каэре? Все предыдущие были пусты. Защищают ли его?
Она оглянулась на темную аллею и сказала:
— Я только хочу замедлить их продвижение. Не хочу их убивать. Понятно?
Лес Потустороннего мира заскрипел, зашелестел. Как будто тянулся к ней. Как будто прислушивался.

* * *

Нож Короля бешено метался в воздухе; но волк не отступал ни на шаг. Он склонил голову, свирепо рычал. С клыков капала слюна, губы приподнялись, обнажив розовые десны. А среди чащобы колыхались призрачные тени, и Роберт был уверен — на помощь волку идет, крадется неслышно вся грозная стая.
— Пошли! — заорал он, похолодев от страха. Король бросился бежать. Сделал всего три шага — и волк нагнал его, еще шаг — и зверь всей тяжестью повалил несчастного на мягкую землю. Он перекатился на спину, попытался скинуть с себя зверя, но хищная пасть зарычала, челюсти ухватили его за руку, встряхнули, увернувшись от ножа.
— Роберт! — закричал он. — Роберт! 
Роберт сорвал с шеи мешок из журавлиной кожи, сбросил его вниз, потом сам прыгнул за ним. Приземлился он жестко, упал на руки, и острая боль пронзила бок.
Он пинком оттолкнул зверя, заорал что есть мочи. Волк отскочил, рыча, и тогда Роберт подхватил Короля, поставил на ноги.
— Пошли!
Он подхватил полуживого Короля, обнял его за талию, закинув его покусанную руку себе на плечо, потащил к дереву, однако понимал: втащить его даже на нижние ветви ни за что не удастся.
Серая кора отступила назад; он развернулся, прижался к ней спиной.
Вместе они встретили волка лицом к лицу.

* * *

Этот каэр был не похож на другие.
У него не было стен — по крайней мере твердых. Этот замок был целиком соткан из веревок или из чего-то похожего. С деревьев, с шестов, с деревянных столбов свисали толстые мотки пряжи, скрученные и слегка пушистые на ощупь, они, словно пчелиные соты, складывались в густой лабиринт из отверстий и туннелей.
И цвета тоже различались. Чаще всего пряжа казалась красной, но встречались вкрапления синего, желтого и зеленого. Замок был словно связан на гигантских спицах из шерсти, увеличенной в сотни раз. Будто она разглядывала спутанные волокна в микроскоп.
Отверстий было так много, что она не знала, какое выбрать. Этот каэр походил на лабиринт. Пока она стояла в неуверенности, где-то в глубине опять зазвонил колокол, на этот раз более настойчиво.
Хлоя прикусила губу. Неправильно это. Какую бы дорогу она ни предпочла, выбор будет правильным, потому что этот мир — ее. Она — писательница, создающая свой собственный рассказ. Она выбрала один из входов, направила Калли в него, но всего через несколько шагов перед ней предстали четыре или пять темно-красных отверстий, они вели в разные стороны, а сквозь плетеные стены можно было заглянуть в глубину замка. Ничего не разберешь!
— Ну и что дальше? — сердито вскричала она. Ответ пришел откуда-то сзади, хотя она знала — там никого не было.
— Вот так оно всегда бывает у поэтов. Вечно приходится выбирать, принимать решения.
Она обернулась, вспыхнув от ярости.
Он сидел в одной из петель этой вязаной мешанины, небрежно раскачиваясь, будто на качелях, точно таких же, как стояли у нее в саду… Лицо его скрывалось в тени, но она разглядела на лбу отметину в виде звезды.
А на руке темнели три шрама.

Oi. ОЙНДЛЕ — БЕРЕСКЛЕТ

Можно подумать, она сражается с нами. Врачам удалось запустить ей сердце, и мозговая активность тоже появилась, но начинать надо было не с этого. Даже просто глядя на ее лицо, я вижу перемены. 
— Хлоя, — повторяет Кэти. — Хлоя! — Она склонилась над дочерью, целует ее в лоб. 
Существуют ли глубины столь дальние, что туда не может добраться даже любовь? 
Среди колючек, шипов, ветвей? 
Я не верю. 
Никогда не поверю. 

Хоть я и мал, я сражался
В рядах лесных деревьев.
Битва деревьев

Роберту никогда не доводилось драться. В школе он пользовался успехом, и никто к нему не цеплялся. Он был высок ростом и всегда ходил, с головой погруженный в свою живопись, и, хоть однажды и прозанимался целый семестр в секции боевых искусств, до настоящих драк дело никогда не доходило.
Кроме того, перед ним был зверь. Он не знал ни жалости, ни страха.
Не знал сомнений.
Роберт почувствовал, что тяжесть у него на руке уменьшилась: Король выпрямился.
Волк трусцой направился к ним, опустив голову. Уши прижаты, в оскале торчали желтые зубы. Когда он прыгнет, удар будет сокрушающим, могучие зубы разорвут мускулы, раздробят кости.
Роберт пошарил под курткой. Потом в отчаянии метнул взгляд вбок.
Мешок из журавлиной кожи лежал под деревьями, там, куда он его отшвырнул.
Он осторожно сделал шаг к мешку. Волк ощетинился, в горле заклокотал протяжный рык.
И тут, к удивлению Роберта, дерево, стоящее перед ним, склонилось к земле, закрыв его от волка. Сначала ему показалось, что дерево наклонилось само собой, но потом он понял, в чем дело: на верхнюю ветку опустилась какая-то птица, и под ее тяжестью тонкий ствол согнулся. Потом села еще одна птица, потом третья.
Длинноногие, с тонкими клювами — на ветвях тихо покачивались три журавля. В полумраке их силуэты мерцали белизной. Король прошептал:
— Хранители. — В его голосе дрогнула надежда.
Журавли смотрели на волка.
Взгляд его янтарных глаз перешел с Роберта на птиц.
Никто не шелохнулся.
И вдруг затрещали, захрустели ветки. По обледеневшему лесу кто-то приближался, продираясь сквозь кусты, ломая ветки. Тяжелый, огромный, такой, что земля дрожала. Роберт еще крепче прижался спиной к дереву, мечтая, чтобы оно раскрылось, чтобы отворилась за спиной дверца — и поглотила его.
Волк попятился. Зубы еще скалились, но в глазах промелькнул страх.
А слева густые заросли затрепетали. Сквозь них продиралась тень. С нее падали сорванные листья и ягоды, осыпалась глина, будто чудовище только что встало из илистой лужи.
Огромная рогатая голова, темная шкура, промокшая под дождем, крошечные глаза — красные, злобные.
Бык.
— Тише, — послышался шепот Клариссы. Чьи-то пальцы осторожно ухватили Роберта за руку, осторожно утянули за дерево. Король словно оцепенел. Роберту пришлось несколько раз сильно дернуть его, и только после этого он сделал шаг, спотыкаясь, и при этом движении все трое журавлей дружно повернули клювы, уставились на него сверху вниз, пригвоздив к земле пристальными взглядами.
Кларисса утащила Короля за ствол кряжистого дуба, в темную чащу, но бык всё равно упрямо шел вперед, пригнув голову. Его раскрытый рот зиял темнотой, как черная бездна; бык взревел, могуче и грозно, вызывая волка не смертельный бой.
Волк зарычал, однако не перестал пятиться, припадая брюхом к земле, прижав уши.
Потом резко развернулся и бросился бежать.

* * *

— От нее никакого толку. — Хлоя сердито сложила руки на груди. — Она уже дважды должна была остановить тебя, и все-таки ты здесь.
Вязель спокойно кивнул:
— Это тянется дольше, чем ты думаешь.
— И ты привел сюда Роберта. Надо же было выбрать именно его! — Не дожидаясь поэта, она повернулась и, крепко держа Калли под уздцы, вошла в одно из отверстий нитяной стены. Рядом с лошадью было темно и уютно, после быстрой скачки от ее могучих боков шел пар, но даже сквозь цокот копыт Хлоя чувствовала, что Вязель следует за ней как тень.
— Ты меня не задержишь, — сердито заявила она. — Я иду к Престолу. И постараюсь пройти как можно дальше. — Она посмотрела на него через плечо и буквально взбесилась от внимательного спокойного взгляда Вязеля. — Я могла бы тебя убить, — сказала она. — Просто захотела бы — и сделала так, что ты умрешь.
— Наверно, смогла бы, — согласился он. — Но не сделаешь.
Она ускорила шаг, но Вязель не отставал. Пригибаясь под крапчатыми мотками пряжи на потолке, она сказала:
— Там, наверху, я была маленькой и слабой. Знаешь, как это тяжело — быть маленькой девочкой? У меня не было никаких сил, никакой власти. Но здесь всё иначе. Король рассказал мне о Престоле. Тот, кто сядет на него, овладеет всем могуществом Потустороннего мира. Он что, солгал?
— Если бы этот мир и вправду был твоим, — заметил Вязель, — ты могла бы сотворить такой Престол, верно? Если бы. Но не приходило ли тебе в голову, Хлоя, что на самом деле он не твой?
Она остановилась, развернула Калли. Вязель чуть-чуть запыхался, но и она тоже.
— Чушь собачья! Я тебе не верю. Ты всегда лжешь, подшучиваешь, рассказываешь сказки. И никогда не говоришь правду в глаза.
Он печально улыбнулся.
— Не тебе меня обвинять. — Он шагнул вперед, потрепал Калли по стройной шее, погладил гриву. Лошадь тихонько заржала, склонилась к нему. — Потому что ты тоже никогда не говоришь правды. Ты делала вид, будто всё хорошо, а сама хранила горькую тайну. От Роберта, от родителей. Ты ведь никогда не рассказывала им о своих чувствах.
Он смотрел на нее сверху вниз; Хлоя обиделась.
— А какой смысл? Всё равно я не смогла бы ничего объяснить.
— Тогда как ты можешь винить их за то, что они ничего не знают?
— Могу! Во всем виноват Роберт. — Ей захотелось стать старше, выше ростом. Она пожалела, что не умеет спорить, не умеет говорить логично, не может пустить его же слова в ход против него. Ее душили слезы; она проглотила их, развернулась, пошла дальше.
Густая пряжа стала еще более спутанной. Путь преграждали огромные узлы; приходилось перешагивать через нее, пригибаться, уводить Калли в сторону. Хлоя стремительно шагала через отверстия и разрывы, сворачивала куда угодно — лишь бы там был путь, а Вязель неотступно шел по пятам, не отставая, молчал, как будто ждал удобного случая.
Ей хотелось убежать от него, но замок поймал ее, не выпускал, обвивал петлями руки и ноги. Пряжа стала плотнее, сомкнулась; в воздухе сильно похолодало, и Хлое казалось, она приближается к сердцу вязаной путаницы.
Под ноги начали попадаться мелкие зверушки, и все они бежали наружу. Они походили на мышей, пауков, жуков, а однажды, извиваясь испуганно, проползла змея. И туннели стали подвижными. Они то и дело вздымались под ногами, извивались, даже подрагивали, идти дальше по мягким податливым нитям было трудно, всё время надо было держать равновесие.
И тогда Вязель заговорил.
Его слова звучали тихо, и хоть она и пыталась не слушать их, но не могла.
— Видишь, как нелегко найти дорогу сквозь этот замок? А если бы Потусторонний мир был твоим — ты бы справилась в два счета. Не приходило ли тебе в голову, Хлоя, что ты сама задерживаешь себя?
— Заткнись, — рявкнула она.
— Ты сама себе ставишь преграды, сама себя запутываешь. Разве нет? Тебе не кажется, что мы погружаемся всё глубже в путаницу твоих собственных сомнений? Что в глубине души ты совсем не хочешь добираться до Престола. Наоборот — хочешь, чтобы тебя остановили. Хочешь, чтобы тебя силком вернули домой, хочешь утром проснуться в своей уютной постельке и увидеть, как над тобой склоняется Максел, как плачут от радости мама с папой. Хочешь помириться с Робертом. Хочешь, чтобы всё наладилось.
— Я сказала — заткнись! Ничего ты не понимаешь! Роберта нет в живых. Я сама его убила. — Она обернулась к нему, уязвленная, пылающая. Ей отчаянно хотелось заткнуть уши, не слушать его, она замахнулась кулаком. Он перехватил ее руку; его пальцы были холодные, на бледной коже пылали три красные отметины — следы былого воровства.
— Не убила.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю о битве, где оружием были слова. О Битве деревьев.
Она удивленно уставилась на него. Сквозь него. Увидела белую палату, полную медсестер, вдалеке — Максела, усталого и постаревшего, разбитое окно, сквозь которое вползал плюш. Почувствовала на лбу ласковый, прохладный поцелуй.
На мгновение она очутилась там, и ей захотелось там остаться.
И тут она увидела картину. Она висела на стене, за спиной у Максела. Блестящая, прекрасная, ненавистная. На картине была изображена она сама, портрет, который она всегда просила Роберта написать, и он, наверное, исполнил ее просьбу, но только после того, как она ушла. Собственное лицо смотрело на нее с той веселой, озорной улыбкой, какая иногда появлялась у нее на губах, когда дела шли хорошо, когда она могла забыть о том, что она — их дочка и младшая сестра, и быть самой собой.
Ей стало больно. На глаза навернулись слезы.
Эта перемена не укрылась от Вязеля. Он огорченно покачал головой.
Она стряхнула его руку, оттолкнула его:
— Хватит! Больше никаких слов!
Его обвила красная веревка; он стряхнул ее с лица.
— Хлоя, не надо! Погоди…
Вокруг его шеи обвилась еще одна петля, туго сдавила; он стал задыхаться, потянул за нее, но какая-то сила держала его за руки, заламывала запястья.
Она шагнула к нему.
— Хватит слов, Вязель. Теперь запутался ты. Посмотри, каково это — лишиться слов. А я, пошла.
Она развернула Калли и зашагала прочь.
Вязель сражался, как мог. Вырывался, дергал за крапчато-красные веревки, но они держали его, скользили, как змеи, стягивали грудь. Ему не хватало воздуха; а Хлоя села на Калли и бросила, не поворачивая головы:
— Хватит.
И веревки прекратили движение. Вязель попытался ослабить их. Сказал:
— Ты же знаешь, что я прав. Мои слова пойдут за тобой.
Она ласково улыбнулась ему.
— Ты не скоро отсюда выпутаешься. Прощай, Вязель. Жаль, что ты не увидишь, как я сяду на Престол. Никто из вас не увидит.

* * *

— Мы заключили перемирие, — уныло сказала Кларисса. Отвела в сторону упругую ветку, чтобы она не хлестнула Роберта; перед ними уходил вниз пологий склон, поросший гладкой травой. — Он пошел искать ее; а я вернулась за тобой. Хлоя едет верхом, так что у нас нет времени на разговоры.
Роберт оглянулся.
— Но… бык… эти птицы…
— Хранители. Они берегут мешок из журавлиной кожи. В лесу немало подобных им волшебных зверей. Я привела быка, потому что не смогла бы сама справиться с волком. — Она выдавила улыбку. — Хоть Хлоя и считает, что Потусторонний мир повинуется ей, это не так. Существуют силы, более могущественные, чем она. И так будет, пока она не воссядет на Престол. — Кларисса обернулась, и он с огорчением увидел, что она успела завладеть мешком из журавлиной кожи.
Он висел у нее на шее. Кларисса достала из мешка одну-единственную щепку огама и подняла ее, как волшебную палочку.
— Прости, но придется тебя превратить.
Роберт сказал:
— Это мешок Вязеля. Что значит — превратить? — Его охватила тревога; он торопливо добавил: — Я не хочу…
— Прости, Роберт. Будет немного больно, но так надо. — Она быстро провела пальцами сначала по его лицу, потом по лицу Короля, и он заметил, что маска Короля изменилась. Листья терновника съежились, глаза стали больше, округлились; над ними пробились хохолки из перьев.
Потом и сам он это почувствовал. Внутри всё как будто сжалось, от внезапной мучительной боли на глазах выступили слезы. Он осознавал, что тело скручивается, разум рушится, все мысли и понятия уходят вдаль, оставляя только одно: легкость, боль, голод, страх.
Кости стали полыми, череп вытянулся, на руках выросли когти.
И тогда он оторвался от земли.
И взлетел.

* * *

Вот он, этот каэр. Она понятия не имела, как он называется. Она галопом ускакала от запутанного в сетях Вязеля, не слушая его хриплые мольбы.
— Зачем быть королевой, если у тебя нет подданных? Подумай, Хлоя! — кричал он.
Туннели сужались. Красные, теплые. Она ехала по венам, кровеносным сосудам. Навстречу ей летели стаи птиц, облачко алых мотыльков, пчелиный рой.
Далеко впереди зазвонил колокол, потом донесся стук, всё более отчетливый. Он походил на лязг исполинских спиц, как будто высоко над головой, в гигантской светелке, кто-то вывязывал этот замок из клубка шерсти, нанизывал, считал и спускал петли.
Но, прорвавшись наконец через последний узел, она нашла только комнату, которую очень хорошо знала.
Свою собственную спальню дома.
Она была точь-в-точь такая же, только кровать здесь была сделана из оленьих рогов, костей, больших веток, связанных вместе, а внутри кольца из высоких неструганных бревен стояли четыре шеста темного дерева.
Она спустилась с разгоряченной спины Калли, огляделась.
Ее гардероб. Значит, можно переодеться и помыться.
Ее часы. Стрелки показывали без десяти пять утра.
Ее фотография с мамой, папой и Робертом на каникулах.
Ее тетрадь.
Внезапно она почувствовала, что страшно устала. Села на кровать — перина была мягкая, набитая перьями. Одеяло белое, вышитое снежинками; пусть не ее, всё равно красивое.
Хлоя завернулась в одеяло — оно было теплое, со сладким запахом. Она свернулась калачиком, скинула ботинки и зевнула.
Можно немножко поспать.
Хорошо, что Роберт жив.
Улыбнувшись, она тронула пальцем вышитые снежинки — они отпали от одеяла и медленно взмыли вверх, окутывая ее теплой пеленой сна.

* * *

Вязель глубоко вздохнул — раз, другой. Ему удалось дотянуться пальцами до шеи; он растер ее, сглотнул, превозмогая боль в горле. Его трясло.
Слишком тяжелая участь для поэта — обнаружить, что слова не всесильны.
Его руку обожгла холодная капля. Потом еще одна. Он поднял глаза — от дыхания изо рта шел пар. И тут его пронзило ледяное отчаяние.
Он не сумел уговорить Хлою. И теперь она приложит все усилия, чтобы они никогда ее не догнали.
Через все хитросплетения Плетеного Замка, через все петли и туннели падали мелкие белые снежинки.
Снег.

Ui. УИЛЛЕАНД — ЖИМОЛОСТЬ

В коридоре сидит Дэн с Розой. Интересно, как она объясняет ему, куда делся Роберт. И Вязель. Без десяти пять утра. 
Ее глаза зажмурены. На улице идет дождь. Джон стоит у окна, обрывает плющ. На полу рассыпались лепестки жимолости — сладкие, влажные. 
— Максел, посмотрите-ка, — уныло произносит он. 
На крыше соседнего дома уселись три огромные птицы — вроде бы цапли. Их прищуренные глаза смотрят на меня, и мне под их взглядами почему-то неуютно. 
А вдалеке, будто темный хребет, поднимаются над городом меловые холмы. 
И я чувствую присутствие Вязеля, его выводящее из себя спокойствие… 
Вязель близко. 
Но он в конце концов растерял все слова. 

Был я в крепости,
Когда деревья и кусты пошли на бой…
Битва деревьев

Кто-то летел. Роберт не сразу понял — это летит он сам. 
Тело превратилось в скрипучий, легкий каркас, сочлененный в самых невероятных местах. Силуэт стал обтекаемым, сверху и снизу его обегали потоки холодного воздуха, он кренился и соскальзывал с них, как с ледяных горок.
Его разум, притаившийся в глубинах крошечного черепа, смотрел широко раскрытыми глазами и видел далеко внизу вогнутую полусферу. Ее краски были приглушенными, незнакомыми, не имели названий. Существуют ли слова для обозначения цветов, которые видны только птицам? Или для ощущений, какие испытываешь, когда ветер топорщит перья, а ты инстинктивно находишь самое лучшее положение крыльев?
Может, в волшебном мешке Вязеля такие слова и найдутся. А больше — нигде.
Впереди летели орел и белая сова — птицы, у которых когда-то были имена. Теперь у него тоже не было имени, были только крылья, и взмахи, и зеленоватый отлив на перьях. Он стал искать слова — и они пришли, пришли из другой жизни, далекой, когда он лежал в траве и вместе с Макселом наблюдал за птицами. Зимородок. Он стал зимородком.
Его обожгла снежинка. Он вдруг заметил, что снег идет уже давно, крутится белыми вихрями, вымораживая воздух и почти заслоняя раскинувшийся внизу лес. Но через просветы, между порывами ветра, он видел всё, что было нужно.
Он видел, что лес перешел в наступление.
Шел ли он? Или просто разрастался? Роберт ощущал его стремительное, целеустремленное движение на восток, чувствовал миллионы шорохов, скрипов, шагов. Там, внизу, были звери, они тоже двигались: то ли спешили куда-то, то ли спасались бегством. Среди сгрудившихся деревьев мелькали спины с диковинными шкурами, кружились над непроницаемым зеленым ковром бесчисленные стаи птиц.
Но страшнее всего были деревья. Древние дубы и хлипкий боярышник, медные рощи бука, кряжистые вязы в едином порыве устремились куда-то. Колючая поросль, какую сажают в живых изгородях, бузина, терновник, плющ, кривоствольные яблони. Ивы на берегах невидимых ручьев. Сумрачные колонны хвойных деревьев, темные полчища елей, сосен, лиственниц.
С высоты он окинул взглядом места, куда они летели, и с удивлением понял: они ему хорошо знакомы. Уилтширские холмы, какими он их знал, всегда были зелеными, и на них паслись овцы. Сейчас же на них, как и много веков назад, прежде, чем был построен Даркхендж, шумел первобытный лес, полный таинственных теней и волшебных животных, страшных разбойников, которые жили не лучше зверей. Лес всегда был врагом рода людского, однако именно он пробудил в человеке фантазию. Люди мечтали о лесе и уничтожали его, выжигали и высаживали, срубали и строили из бревен ворота, ведущие к себе в душу.
Поток воздуха от крыльев орла качнул его.
Внизу, среди леса, он заметил строение — полуразрушенный красный замок таинственных очертаний. Орел начал снижаться, умело лавируя среди снежных вихрей. Сова и зимородок осторожно последовали за ним через мокрую белую пелену.
Каэр виднелся всё ближе и ближе. Покрытые инеем петли и полости, с толстых красных нитей свисают сосульки. По ажурным туннелям клубится снег. В замке, похоже, никого нет.

* * *

Когда Хлоя проснулась, одеяло казалось тяжелым как камень, а в комнате было холодно, будто на льдине. Она села, ощутив, как с нее соскальзывает и мокро плюхается на пол снежный сугроб. Дрожа, огляделась.
За окном ревела метель. А здесь, внутри, кровать из темного дерева была занесена снегом. Снег толстой коркой налип на халат и туалетный столик, припорошил раму картины, набился в тапочки, выглядывающие из-под стула. Она огорченно вздохнула — изо рта вылетело облачко.
Долго ли она спала?
Надо спешить! Она вскочила, с трудом открыла покосившуюся дверцу шкафа и достала одежду. Наряды были чужие. Белое платье, отороченное мехом, шубка из горностая, сапоги. Была и муфта, и меховая шапка; посмеиваясь, она натянула всё это на себя и посмотрела в зеркало. То ли казачка, то ли Снежная Королева.
Потом снова повела Калли через заснеженное кружево туннелей.
Путь преграждали высокие сугробы. Она в сердцах топнула ногой — и на новенький наряд посыпался снег. Вязель ошибся! Она этого не делала. Она только хотела идти дальше, к последнему каэру, но не могла, как будто ее всё время сдерживала какая-то неведомая сила. Теперь она сядет на Калли, поскачет во всю мочь и не остановится, пока не доберется до цели. И выяснит, кто ей мешает.
— Хватит снега!
Она произнесла эти слова твердо, повелительно. Но снежинки все сыпались и сыпались, мелкие, смертоносные.
— Я сказала — хватит. Прекрати!
Но снег идти не перестал. Он падал с тихим высокомерием, и страшная догадка пронзила Хлою ледяным холодом. Погода не повинуется ей. Она теряет способность повелевать Потусторонним миром.
Ей захотелось закричать, забиться в истерике, но она не посмела. На душе было холодно, словно, пока она спала, из нее ушла какая-то важная частица. Хлоя села на Калли и пустила ее шагом через заснеженный лабиринт. Один раз она, услышав за спиной шорох, оглянулась — не Вязель ли идет за ней? Ей почти что хотелось, чтобы он оказался здесь. Но позади был только красный туннель, уходящий во тьму, а в нем падал и падал снег.
Она осталась одна. И сколько бы она ни приказывала себе не говорить глупостей, страх всё равно не уходил. Она мечтала, чтобы Король догнал ее. Он здесь — ее единственный друг. Может быть, он бросил ее из-за того жестокого приказа? Она завела его слишком далеко?
Ей не сразу удалось найти более или менее свободный коридор; он привел ее туда, где красные нити были намотаны на решетку из темного дерева, они обвивались вокруг нее, складываясь в плетеную изгородь, такую высокую, что через нее нельзя было заглянуть. Охваченная любопытством, Хлоя повела лошадь вокруг изгороди. Вход обнаружился на дальней стороне, узкий, как щель, такой, что можно было только протиснуться боком.
Бойница. Войти или нет?
Она остановила Калли и почти уже решила спешиться и заглянуть, как вдруг где-то внутри плетеного сооружения зазвонил колокол.
До чего же громкий!
Она зажала уши руками; Калли, вздрогнув, отпрянула, и Хлоя в панике схватилась за поводья. Эхо гигантского колокола разносилось по всему Плетеному замку; сосульки падали, как кинжалы, вспархивали птицы, вся хрупкая постройка затрепетала, накренилась, стала складываться, как карточный домик.
Хлоя поспешно пришпорила лошадь. Калли, прижав уши, пустилась в галоп, перескакивая через сугробы и спутанные мотки шерсти, а всадница низко склонялась, чтобы не зацепиться за опадающую крышу, и вдруг стремительный бег вынес их в серебристую полосу лунного света, на белую равнину, озаренную сиянием полной, идеально круглой луны.
Хлоя остановила фыркающую лошадь, оглянулась.
Безмолвно, не торопясь, Плетеный каэр рушился. Громадный клубок спутанных волокон медленно съеживался, опадал внутрь, упруго содрогаясь.
Мокрый снег заносил развалины, и совесть пронзила Хлою, будто острым ножом. Где Вязель? Остался там, где она его бросила, и задыхается под руинами?
Но в тот же миг, прервав грустные размышления, на нее с заснеженных небес спикировал орел. Он целился прямо в лицо.
Хлоя взвизгнула и пригнулась.
Птица, промахнувшись, стремительно развернулась и ушла прочь, но вторая атака все-таки достигла цели: прямо на голову Хлое обрушился с небес зеленый зимородок. Она потеряла равновесие, с криком ужаса рухнула в сугроб.
Она упала в снег и при этом провалилась куда-то в прошлое, туда, где снег обернулся мелом, стал твердым, а на другой стороне дорожки стоял черный автомобиль, и к ней со всех сторон бежали и бежали люди. Автомобиль просигналил. Пальцы, ободранные мелом и кремнем, кровоточили.
— НЕТ! — завизжала Хлоя. — Не хочу об этом вспоминать! Не хочу!
Она встала, чуть живая. Калли дрожала всем телом, из ноздрей вырывались облачка пара, глаза побелели от страха. Птицы взмыли вверх, опять спикировали, громко крича.
Хлоя бросилась бежать.

* * *

Вязель еле успел высвободить руки и половину туловища, как вдруг зазвонил колокол. Услышав его, он сразу понял, что это означает, поэтому, когда к нему прилетела сова, обернулась Королем и, шатаясь, подошла, он нетерпеливо оттолкнул фигуру в маске.
— Мешок! Он у тебя?
— У Клариссы.
— Что! — вскричал Вязель.
— Трудно объяснить. — Пальцы Короля безуспешно распутывали узлы и сплетения. — Я не успею это развязать! Замок рушится!
Вязель хмуро кивнул:
— Знаю. Стой смирно.
— Но…
— Стой смирно!
Действовать вот так, издалека, было очень трудно. Он крепко стиснул смерзшиеся красные нити левой рукой, сунул большой палец правой руки в рот и прикусил. На коже выступила крохотная капелька крови; он ощутил ее соленый вкус, быстро зажмурил глаза.
Далеко-далеко, в других мирах, сквозь мечты и кошмары шли герои.
Один из них был могучий великан. Вязель призвал в темноту его разума нужные слова, придал им силу — такую, чтобы они сумели пересечь долгие-предолгие мили молчания и недоверия.
«Максел! Максел, послушай меня. Ты мне нужен. Мне нужна твоя помощь».

* * *

Хлоя боролась изо всех сил. Она пробиралась через мягкие сугробы по пояс глубиной, карабкалась вверх по заснеженному склону, оставляя рваную прореху в его сверкающей белизне. Впереди, колоссальный и сияющий, в блеске снега и мела высился Ледяной каэр, Седьмая крепость, великий Каэр Сидди. А сзади неумолимой тенью надвигался лес, он преследовал ее, выпускал корни и усики, чтобы схватить, притянуть к себе, и она, крича от ярости, бешено сражалась с предательскими сугробами.
Снег тоже вел себя вероломно. Он казался твердым — а потом проваливался под ногами, гладкая корка на поверхности разламывалась от ее шагов.
Но, как она ни старалась, лес двигался быстрее. Он мрачной громадой темнел за спиной, нависал над головой. Его темная тень окутывала ее. Хлоя цеплялась руками за снег, с трудом вытаскивала ноги из сугробов, из последних сил карабкалась к каэру, и вдруг прямо перед ней опустились орел и зимородок. Она попыталась обойти их, всеми силами тянулась к темневшей впереди узкой полоске неба, которая была входом в замок.
— Хлоя! Хлоя, это я! Роберт!
Она остановилась.
Он стоял у нее за спиной, но она не обернулась. Вообще не шелохнулась.
— Прости. — Скрипнул снег. — Прости за всё. Я ничего не знал о твоих переживаниях. Может быть, если вдуматься, ты тоже тогда о них ничего не знала.
— И ты думаешь, что это улаживает дело? — Она наконец обернулась.
Позади нее выстроились деревья. Кларисса тоже была здесь, усталая, растрепанная. Хлоя горько улыбнулась ей.
— Вижу, ты перешла на их сторону. Теперь вы все против меня.
Она стиснула руки в муфте, со злорадным удовольствием глядя, как Роберт дрожит от холода в своей нелепой летней одежонке.
— А теперь слушайте меня. Я прошла долгий путь. Добралась до этого каэра. И войду в него. Впервые в жизни я сделаю то, чего хочу, решу сама за себя, и никто не будет говорить мне, что делать, а чего не делать. Роберт, ты можешь это понять?
Он поглядел на нее. Она стояла на снегу — такая уверенная, такая незнакомая.
— Могу, Хлоя, — прошептал он. — Я могу тебя понять.

I. ИФИН — СОСНА

Я обернулся, сгреб в охапку всё, что было в комнате. Вязание, мобильный телефон, картину Роберта на стене. 
Кэти подскочила; Джон в недоумении раскрыл рот. 
— Максел, ради всего святого… 
Я распахнул дверь, вышвырнул всё в коридор. 
— Дэн! Роза! Идите сюда! 
Стихла музыка, исчезли лохматые игрушки. Мы расчистили место. Белая, сияющая пустота. Потом я захлопнул дверь и подпер ее стулом. 
Раздались панические звонки телефонов. В дверь громко стучалась медсестра. Я скрестил руки на груди и посмотрел на Розу: 
— Пора. Теперь мы будем молиться. Вашему друиду нужна помощь. 
Мы встали в кольцо вокруг Хлои, взялись за руки. 
Темный круг. 

Не мог я вздохнуть, и потом снизошло вдохновенье.
Владыка небесный спас меня от участи горькой.
Книга Талиесина

Хлоя подбежала к воротам, Роберт и Кларисса следовали за ней по пятам как тени.
Им открылись внутренние покои замка — просторные, засыпанные глубоким снегом. В этом каэре не было крыши, только небо над головой, и оно терялось среди бурных снежных вихрей. Ров вокруг крепостных стен был полон воды, но она покрылась крепким льдом. По обе стороны высились громадные валуны, похожие на окаменевших великанов, они выстроились в четкий круг, а в расщелины между ними набился снег.
Это место было им всем хорошо знакомо. Кромлех Эйвбери, циклопический круг, такой, каким он был в незапамятные времена, когда внутри него еще не поселилась деревня, когда его еще не рассекли дороги.
Хлоя решительно шла между исполинскими камнями входа, брела, увязая по колено в снегу. Роберт вошел вслед за ней и увидел внутри кольцо пылающих огней. Между камнями ярко полыхали погребальные костры. А снаружи всё ближе подступали деревья. Они смыкались плотным кольцом вокруг высокого откоса, беспокойная колышущаяся масса растянулась в глубину на сотни миль, черное шелестящее войско подступало всё ближе, и из его недр крадучись выползали звери — лиса, выдра, заяц, медведь, они карабкались по насыпи, лунный свет обрисовывал их темные силуэты. Роберту показалось, будто из леса выходят и люди — древние охотники с копьями, Маркус и Джимми, почитатели Котла с развевающимися пестрыми знаменами, водруженными среди меловых камней, как в тот день, когда он втянул Вязеля в кольцо.
По насыпи вскарабкался Дэн, и Хлоины подружки из школы, и мама с папой, и Максел, неодобрительно сложивший руки на груди, но в белых метельных вихрях их очертания расплывались, как будто разум того, кто их сюда призвал, из последних сил удерживал их на месте.
Хлоя ничего не сказала. В ее лице сквозила холодная белая решимость, вселявшая в него страх. Она смотрела только вперед, не оглядываясь.
Кларисса прошептала:
— Здесь нет Вязеля.
— Он придет.
Она искоса грустно поглядела на него.
— Ты ему слишком доверяешь.
— Он мне нравится. И Макселу тоже. — Роберт сам удивился своим словам. Он об этом в глубине души едва догадывался.
Хлоя пересекла второе кольцо костров и достигла внутреннего круга, южного, того, где неровной линией выстроились камни поменьше, а в центре высился могучий обелиск.
Роберт с благоговением взирал на исполинский камень, чуть накренившийся, его синяя тень перечеркнула снежную белизну. Его окружало третье кольцо костров, языки пламени лизали камень, и между валунами был только один просвет, узкий, как щель. Хлоя остановилась. Вокруг плясали и трепетали ее бесчисленные тени.
Она обернулась:
— Роберт, я пришла. Вот он. Его сердце громко забилось.
— Хлоя, я без тебя не вернусь. Не входи туда.
Она невесело улыбнулась:
— Еще как вернешься. Потому что ты к этому уже привык. К тому, что я лежу там. Тихая, безответная. Ты привык к этому и уже начал думать, что я никогда больше не очнусь. И решил, что так будет даже лучше.
— Да! — Жгучие слезы ярости заслонили ему взор. Он подошел к Хлое и заорал ей в лицо: — Да, решил! Верно! Решил! Я и сам не знал, что думаю так, но, как видишь, оказывается, думал. И кто бросит в меня камень? Я вынужден был защищаться, Хлоя, мне пришлось построить вокруг себя крепость. День за днем, камень за камнем. Потому что иначе жизнь стала бы невыносимой.
Она в ужасе смотрела на него.
— И мама, и папа, и Максел — все они окружали себя непроницаемой стеной, и правильно делали! Так и надо! Это естественно! Это не значит, что они сдались! Не значит, что мы тебя не любим!
Слева от него что-то шевельнулось. Он заметил, что Кларисса украдкой бросила туда взгляд.
Метель стихла.
Она прекратилась внезапно, всех удивив. В прозрачном воздухе белели облачка их дыхания. А над головой стремительно улетали тучи; на небе неожиданно вспыхнули звезды, яркие, голубые и красные, складывавшиеся в незнакомые созвездия Потустороннего мира.
И вдруг они увидели, что высокий камень посреди круга был спинкой исполинского трона. Сиденьем служила горизонтальная плита, она была застелена красным покрывалом, а чтобы углы не топорщились, к ним вместо грузов были привязаны небольшие золотые яблоки. По обе стороны от Престола росли узловатые орешники с ветками, тяжелыми от спелых плодов, а перед троном в земле разверзался колодец — небольшой круг блестящей воды, полный отраженных звезд.
Хлоя сделала шаг к колодцу.
— Хлоя!
К всеобщему удивлению, голос принадлежал Макселу. Он неуклюже спустился с насыпи и зашагал между камнями к Престолу, и его силуэт с каждым шагом становился все отчетливее. У Роберта словно гора с плеч свалилась, от радости подкосились колени.
Хлоя в смятении смотрела на него.
— Как вы сюда попали?
Максел пожал плечами:
— Вязелю… трудно было прийти. Он просил меня передать пару слов. — Максел покопался в кармане, достал сигареты и знакомую зажигалку. Щелкнул, склонился головой к вспыхнувшему язычку пламени. — Впрочем, не только меня, — неразборчиво пробормотал он.
Хлоя оглянулась.
Они спускались от насыпи, почитатели Котла, мужчины и женщины в сумасшедших пестрых одеждах, а за ними, слабо улыбаясь ей, плелся Дэн.
— Привет, Хлоя, — нервно пробормотал он.
— Это еще что! Я вас сюда не приводила! — Ее захлестнула паника; она с трудом овладела собой. — Не подходите ближе! На самом деле вас здесь нет. Вы остались там.
— И ты тоже. — Максел с наслаждением выдохнул сигаретный дым. — Лежишь неподвижно на кровати, а твои мама с папой сидят возле тебя, терзаясь адскими муками. Вот уж не думал, что ты, девочка, способна так с ними обойтись. Не думал, что ты обольешь нас всех таким презрением.
В ее глазах блеснули слезы. Она всегда очень болезненно воспринимала его упреки; вот и сейчас она заговорила робким, тихим голосом:
— Нет. Я просто…
— Чистое потакание своим прихотям. — Максел окинул взглядом огромные камни. — Сдается мне, это место мне знакомо. Лучше бы ты, Хлоя взяла за образец для самого внутреннего каэра, например, церковь. — Он посмотрел на Престол, высящийся у нее за спиной. — И эта штуковина мне тоже что-то напоминает.
Его пренебрежение было невыносимо.
— Я только хотела, чтобы вы думали обо мне так же много, как и о Роберте!
Максел ткнул в нее толстым пальцем:
— Неправда. Ты, Хлоя, просто ревновала. А зависть — смертный грех. Не обманывай себя. — Его голос стал мягче. — А я тебя все-таки люблю, глупая ты девочка, люблю не меньше, чем Роберта. Мы все тебя любим.
— Вот оно, самое главное — «глупая девочка». Вот кем вы все меня считаете, и даже вы, Максел, этого не видите.
После этих слов он замолчал, и она заметила, что он нахмурился.
Помолчав немного, он сказал:
— Прости, Хлоя. Ты, наверное, говоришь правду, но правда и то, что я и в самом деле чувствую ответственность за Роберта — я его крестный отец, а это очень важно. Наверное, поэтому твои мысли и запутались. Но если я тебе нужен, с этой минуты можешь на меня рассчитывать. Если, конечно, хоть что-нибудь из всего этого останется у нас в памяти. — Он неуверенно помолчал, отбросил сигарету и раздавил ее каблуком. Потом поднял глаза. — Там, снаружи, стоит лес. Выстроился, будто грозное войско, и ждет. Но, я думаю, мы смогли бы привести сюда твоих маму и папу, если ты…
— Нет. — Она решительно покачала головой, скинула белую муфту и смяла ее в руках. — Нет, Максел, спасибо. — Внезапно ей страшно захотелось расплакаться. Слезы мучительно подступали к горлу; какой же дурой она покажет себя перед этими людьми, перед теми, кто стоит на насыпи, перед всеми ребятами в школе.
Она бросила взгляд на Престол:
— Если я сяду на него, то смогу прогнать всех вас.
— Сможешь ли? — спросила Кларисса, поправила запачканные землей волосы, подошла и взяла Хлою за руку. Хлоя раздраженно отстранилась.
— Отстаньте от меня.
— Я знаю, что ты думаешь. Тебе кажется, если ты сядешь на Престол, то сможешь править Потусторонним миром. Я тоже так считала. Но люди всё равно будут в силах причинить тебе боль, Хлоя, и причинят. От них никуда не спрячешься — ни в этом мире, ни в каком другом.
— Я не прячусь…
— Именно прячешься. Я знаю, каково это — искать прибежища в мести. Тратить целую вечность, уничтожая себя, только ради того, чтобы увидеть, как он страдает. — Она отступила на шаг, внимательно всмотрелась в девушку. — Но если ты вернешься и встретишь трудности лицом к лицу, ты с ними справишься.
Хлоя упрямо огрызнулась:
— Все думают, что они знают больше других…
— Мы и правда знаем побольше тебя, — прорычал Максел.
Роберт приблизился на шаг. Ему в голову пришел один способ остановить ее. Обойти Хлою, самому сесть на Престол. Но в нем мелькнула и растаяла искра сомнения: он подумал, каково будет без нею Хлое и родителям, и эта мысль, должно быть, отразилась у него на лице, потому что Хлоя, гневно вскрикнув, отпрянула от него и бросилась бежать, увернулась от Максела, стремительно помчалась между костров.
— Стой! — завопил Роберт.
Мимо него, обдав мускусным запахом, пронесся олень. На его боках блестел замерзший пот. Он пробежал между Хлоей и Престолом, превратился в человека в темной куртке, усталого и запыхавшегося. Хлоя с разбегу угодила прямо ему в объятия. Она завизжала, забилась от злости, но Вязель крепко держал ее.
— Ты меня не остановишь!
— Знаю. — В голосе Вязеля слышалась усталость. Он силой повернул ей голову. — А вот он — остановит.
Роберт удивленно обернулся.
Позади него в круге стоял Король Потустороннего мира. На нем была последняя маска — изо льда и серебристой березовой коры. В багровом свете пламени она трепетала зыбким маревом, а лицо, руки казались красными, словно обожженными. У него за спиной из костров взметались искры.
— Это я. Здравствуй, Хлоя, — печально произнес он.
— Ты! — Она шагнула к нему; Вязель крепко держал ее за руку. — Это ты привел меня сюда! — Она склонила голову, пытаясь разглядеть его сквозь дымную пелену. — Зачем ты это сделал? Кто ты такой?
Он сделал шаг. Протянул руку, коснулся ее — и все увидели, что его пальцы обросли корой, узловатые ногти покрылись лишайниками. К одежде прилипли тонкие белые корешки.
— Я тебя не приводил. Ты звала меня — и я пришел, и захотел, чтобы ты осталась. Ты сама знаешь, кто я такой. Хлоя, ты сама меня выдумала, составила из всех слов и созвучий, какие знаешь. Так всегда поступают поэты. Они создают людей из звуков и образов. Из листьев и семян.
Она отступила на шаг, широко раскрыла глаза. Он улыбнулся.
— Хлоя, ты создала меня из дремучего леса. Я такой, каким меня хочет видеть твое воображение.
Вязель выпустил ее. Осторожно, очень медленно, она протянула руки, чтобы снять с Короля последнюю маску. Он стоял спокойно, не мешая ей, сквозь серебро темнели его глаза. Ее пальцы коснулись обледенелой коры. Потом, словно испугавшись того, что может ей открыться, она отдернула руки.
Он улыбнулся ей.
— Ты всё еще хочешь, чтобы я осталась? — прошептала Хлоя. — Тебе будет одиноко без меня?
Король сказал:
— Я хочу, чтобы ты сама приняла решение.
Она поглядела на него, потом обернулась к Роберту, к Макселу:
— А вы?
— Он прав, — неожиданно сказал Максел. Его голос был хриплым от боли. — Решай сама, девочка.
У Роберта не было сил смотреть на нее. Его лицо пылало; подняв глаза, он заметил только, как она выросла, как сильно стала похожа на него.
— Роберт?
Он молча кивнул.
Хлоя обернулась к Вязелю. Поэт тихо произнес:
— Видишь, у тебя все-таки много сил. Эту силу дают тебе слова. Ты можешь и творить, и разрушать. — Его взгляд переместился на Клариссу. — Даже прощать. Будь великодушна к себе, Хлоя. Иди домой.
Она вздохнула, потом пошла мимо него к Престолу.
Никто не шелохнулся. Она поглядела на бархатное сиденье, и Роберт понял, что она может сесть на него в любой миг, и никто ее не остановит; она может воссесть на холодный камень, поднять руки и повелевать погодой, словами, всем Потусторонним миром.
Они дошли до седьмого каэра, и решение оставалось за ней.

AE. ФАГОС — БУК

Выключены аппараты.
Мы, деревья лесные,
стоим кольцом у кровати.
Нас, когда мы родились,
не мать с отцом породили,
Но созданы мы волшебством
Из форм девяти элементов:
Из сока сладких плодов,
из предвечного Божия слова,
Из горных цветов,
из цвета деревьев, из дикого меда,
Из соли земной, из руд,
что таятся в недрах,
Из листьев крапивы
и из пены девятого вала.
И сам взволновался Господь,
увидев наше рожденье —
Ведь созданы мы еще
до творенья мира

Под корнем его языка
Свершилась та битва.
Выиграно сраженье
Среди лабиринтов разума.
Битва деревьев

В Престоле было что-то необычное. Во-первых, на него не падал снег. А с дерева по левую руку от Престола сорвался лесной орех, упал в зияющую темноту колодца. В воде всплеснула рыба, на поверхности пробежала легкая рябь.
У нее за спиной Вязель сказал:
— Воды Мудрости.
— Можно мне отпить?
— Да, если считаешь, что они помогут.
Она опустилась на колени, зачерпнула пригоршню. Вода была неприятная, темная от волокон, отдавала торфом. Она пригубила, и остатки вылились из ладони. Вкус был холодный, пустой.
Потом она выпрямилась, подошла к Престолу, коснулась красного бархатного сиденья. Обернулась — и ее встретило кольцо безмолвных лиц.
«Неправильно это, — подумалось ей. — Сейчас должна начаться паника, должно что-то произойти, некое событие, которое потрясет их, заставит ее по-новому взглянуть на собственную жизнь. Вторжение из внешнего мира, которое спасет ее от необходимости решать.
Здесь собрались все. Деревья, люди.
Это в ее силах».
И едва она подумала это, Роберт ахнул. Он посмотрел куда-то за ее плечо и закричал:
— Вязель!
Поэт поднял голову.
За кольцом камней, на высокой насыпи, темнели деревья. Они прорвались.
Деревья осыпали людей бешеной канонадой из желудей, каштанов, орехов, ягод. Едва коснувшись почвы, они лопались, прорастали, давали побеги. Вытягивались корни, раскидывались ветви, раскрывались листья. С шелестом и стонами, шурша, как клубок потревоженных змей, дикая чащоба расползалась по кромлеху, разрасталась, заслоняла звезды, смыкалась над головой. Вскоре темные ветви закрыли луну, поглотили зрителей, сгрудившихся на насыпи.
Максел выругался.
— Хлоя, прекрати сейчас же!
— Максел, клянусь, это не я!
Над кромлехом сомкнулась зеленая крыша. С нее падали желуди, каштаны, ягоды терновника. По деревьям с шелестом скакали белки.
— Это не я! — Вот она, паника, о которой она просила, но Хлоя не могла повелевать ею. Люди до безумия боялись леса, боялись того, что в нем скрывается. Она обернулась к Вязелю, протянула ладони, и он взял ее за руки.
— Я хотела стать могущественной, всегда хотела, но этот лес сильнее меня! Я не могу править Потусторонним миром, Вязель, и настоящим миром тоже не могу. Он меня не слушается! Этот лес слишком силен.
Вязель подошел к ней.
— Сможешь, Хлоя. Обещаю. — Он поглядел на Максела. — Спроси у него. Бог никому не вручает дара, с которым человек не в состоянии справиться. Верно, святой отец?
Максел заворчал, но ответил:
— Верно.
Потом, стремительно обернувшись, Вязель протянул руку Клариссе.
— Богиня, отдай мне мешок.
Она без улыбки смотрела на него.
— С какой стати?
— Потому что нельзя допустить, чтобы они терзали друг друга из года в год, так же, как и мы.
Кларисса смотрела на него прозрачными голубыми глазами. На миг Роберту почудилось, что сейчас она повернется и уйдет, исчезнет в непроходимых дебрях леса. Но она своим поступком удивила его еще больше.
Она прошла мимо Вязеля, мимо Хлои и приблизилась к колодцу.
Дубовые листья обвили ее густым венком, и она опустилась на красный бархат Престола.
В тот же миг лес остановился.
Кларисса подняла глаза. С неба спустились три стройных журавля. Один встал на высокую спинку Престола, двое выстроились на узкой полоске травы. Их длинные клювы грозно щелкали.
Кларисса сказала:
— Прости, Хлоя. Но это мое место, и я по праву возвращаю его себе. Здесь я — Керидвен, Королева Семи Каэров. Я испокон веков была и навсегда останусь музой для всех поэтов. — Она протянула руку — с указательного пальца свисал небольшой мешочек из журавлиной кожи.
Вязель взял его. Его глаза встретили взгляд Клариссы, и, хоть он ничего не сказал, Роберт понял, что между ними промелькнула какая-то искра, она переменила многое, разрушила невидимую преграду. Потом поэт протянул мешок Хлое.
Она смутилась.
— Что это?
— В нем лежит всё, что тебе нужно, Хлоя. — Вязель подошел ближе. — Слова.
— Я и так знаю множество слов.
— Но не таких. Это — огам, древние буквы, созданные друидами, тайные руны деревьев. Корни языка, семена истории. Из них вырастает всё, любые миры, какие ты захочешь создать. Эти слова способны разжигать войны и заключать мир, предать огню города, ранить и убивать, но они же могут лечить. Только с их помощью мы можем сделать так, чтобы другие поняли нашу жизнь, можем рассказать, что испытывает мужчина, женщина, мальчик, маленькая девочка. Когда у нас есть слова, мы можем принимать любой облик, мы никогда не окажемся запертыми в темнице нашей души или нашего тела. — Он улыбнулся, вложил мешок ей в руки. — В этом мешке скрыты миллионы Потусторонних миров, несозданные вселенные, нерожденные народы. Возьми его, Хлоя. Повесь к себе на шею. Никто его не увидит, никто никогда не сможет отобрать его у тебя — ни Роберт, ни Максел, ни родители, ни муж, который у тебя будет, ни дети, которых ты родишь. О нем будешь знать только ты. Тайный дар деревьев останется с тобой на всю твою жизнь.
Она стояла возле него, не шелохнувшись, внезапно почувствовав, какая она маленькая, чумазая, усталая. Ее рука протянулась, и пальцы сомкнулись па мягкой коже, и в первый миг мешочек показался очень тяжелым; ее рука невольно опустилась, словно от невыносимого груза.
— А как же вы? — прошептала Хлоя. — Что вы будете делать?
Его глаза потемнели. Он ответил:
— Я уже нашел мою музу. Она всё сделает как надо.
Хлоя посмотрела на Клариссу, и та кивнула.
Потом она повесила шнурок на шею. Вязель улыбнулся. Под темными волосами засияла звездная отметинка на лбу. Он взял Хлою за руку и подвел к Макселу.
Максел ласково провел рукой по ее волосам.
— Пора идти, Хлоя.
Она прикусила палец, как всегда делала, когда была совсем маленькой. Роберт не замечал этого за ней уже много месяцев и сейчас, увидев, вздрогнул от радости и ужаса; она обернулась к нему, заговорила усталым голосом:
— Роберт, прости меня.
Он, совсем растерявшись, ответил:
— Не за что…
— Есть за что. За то, что молчала. Ничего не говорила. Только завидовала.
Он покачал головой. Слова застревали в горле.
— Ты устала.
— Да. — Хлоя тихо рассмеялась. — Как будто я никак не могу лечь спать, хотя время уже позднее. — Она подняла глаза на него, провела пальцами по шнурку на шее, и этот жест внезапно напомнил ему о Рождестве. Когда она была маленькая, то поздно ночью непременно кидалась открывать подарки, суетилась, радовалась, а потом, выбившись из сил, крепко засыпала.
Он обнял ее, и она не отстранилась.
— Роберт, пойдем домой, — тихо попросила она. Он посмотрел на Вязеля. Поэт прислонился к спинке Престола, положил руку на плечо Клариссы, и, к изумлению Роберта, суровая блондинка коснулась его изуродованной шрамами ладони. При этом оба они сосредоточенно смотрели на Хлою, полностью поглощенные происходящим.
Роберт сказал:
— Я не знаю, как туда попасть.
— Зато я знаю. — Это был голос Короля. — Надо карабкаться, как же еще? — Он осторожно отстранил Роберта, обхватил Хлою за талию. — Готова, моя госпожа?
Хлоя внимательно посмотрела на него, робко поцеловала в хрупкую маску.
— Я никогда тебя не забуду, — прошептала она.
Король печально рассмеялся:
— Еще как забудешь. Хотя будешь долго-предолго разыскивать меня в мешке поэтов. И, может быть, в один прекрасный день, среди отзвуков и образов, среди сказок и историй тебе почудится что-то знакомое. Он без усилий приподнял Хлою, подсаживая ближе к пологу. Ее белое платье окутало его, как облако. Хлоя дотянулась до густого полога из желудей и боярышника, ухватилась за ветку, ступила ногой на соседнюю.
И стала взбираться, ловкая, проворная. Не оглядываясь.
— Подожди меня! — Роберт полез вслед за ней в густую листву. Оглянулся, увидел обращенное кверху лицо Клариссы, спокойную улыбку Вязеля.
— Я когда-нибудь… увижу вас еще раз?
Кларисса пожала плечами.
— Люди Котла странствуют во многих мирах. Мы живем и в вашем мире, живем и здесь. В Клариссе останется частичка меня. Но торопись, Роберт. Солнце уже встает.
Он кивнул, бросил последний взгляд на Вязеля и поискал глазами Максела, но священника уже не было. А с востока в Потусторонний мир пробивался яркий свет. Алые лучи восходящего солнца лениво пробежали по земле, пронизали лесную чащу. Торопливо карабкаясь, Роберт чувствовал, как они согревают его. Солнечная полоса становилась всё шире, как будто раскрывался просыпающийся глаз, и подтаявший снег соскальзывал с веток и мокрыми гроздьями падал ему на лицо.
Его окружала листва. Сверху не доносилось ни звука, только тихие шорохи, и неясно было, кто их издавал: то ли Хлоя, то ли птицы. Он снова окликнул: «Подожди меня!», но ответа не получил. А вокруг, будто темные столбы, вздымались кряжистые стволы, они смыкались в кольцо, и он взбирался по самому его центру, и ветви деревьев были черные, окаменевшие от времени, истрескавшиеся за долгие века.
Дерево, по которому он взбирался, было самым высоким, оно прорвало зеленый полог сомкнувшихся крон, и с его вершины он увидел под собой как на ладони весь Потусторонний мир и над ним — восход солнца.
И тогда он протянул руку вверх и коснулся неба.

* * *

Небо оказалось теплым. Мягким, как облако. Оно лизнуло его в лицо, устроилось рядышком, фыркнуло и принялось яростно вычесывать блох.
От него исходил острый запах.
Роберт лежал не шевелясь. А открыв глаза, в считанных дюймах перед собой увидел сучковатые, гладко обтесанные столбы Даркхенджа. Вокруг капельки росы осторожно пробирался паучок. Паутина щекотала щеку. Роберт подул, и невидимая сетка, сплетенная от его лица к столбу, затрепетала.
Он быстро сел, разорвав паутину, ухватился за дерево, растущее вверх тормашками.
Он промок до нитки, дрожал всем телом. Пес недовольно гавкнул, отряхнулся, осыпав Роберта тучей мелких брызг.
Роберт лежал внутри Даркхенджа. Земля внутри кольца была усыпала опилками, на центральном стволе белел свежий рубец от бензопилы. Роберт уцепился за столб, подтянулся, с трудом встал, пошатываясь. Он задыхался, как будто бежал всю ночь. Еле переставляя ноги, он добрался до калитки и выглянул.
Поле было пустое, засыпанное мусором.
Можно было подумать, здесь накануне проходил рок-фестиваль. В траве блестели бутылки, банки. Брошенные знамена промокли от росы; восходящее солнце залило золотистыми лучами надпись «Спасем Даркхендж!».
— Эй!
К нему шагал полицейский.
— Откуда ты взялся? Я думал, мы всех разогнали.
Роберт потер лицо руками. Мучительно хотелось пить.
— Я уснул. Послушайте, мне нужен телефон. Дело очень важное.
— Телефон есть в фургоне, но…
Роберт не стал ждать. Он увернулся от полицейского, пробежал к фургону, распахнул дверь и кинулся к столу. Мобильный номер Максела казался бесконечно длинным, наконец на другом конце линии послышался треск.
В дверях выросла темная фигура полицейского.
— Нельзя же…
— Да подождите! — Роберт отвернулся. — Максел? Максел!
Шум.
Плач. Плачет мама. Невнятные голоса, пронзительные, истерические. Голоса Дэна и Розы. Медсестры. Какая-то какофония звуков.
— Максел! Что случилось? Что у вас там происходит?
Голос крестного звучал хрипло.
— Роберт, она здесь. Она снова с нами.
— Вот это да… — Больше он ничего не мог сказать, в голове не осталось ни одной мысли. — Вот это да.
— Поговори с ней, — прорычал Максел.
В телефоне послышался треск. Дыхание, шорохи. Звуки беспокойного леса.
Потом — шепот Хлои:
— Роберт, это ты?
Он стиснул трубку так, что пальцы заныли.
— Хлоя, — еле слышно пролепетал он.
Ее голос был очень слаб. Кажется, она хотела его видеть.
— Где ты? — всхлипнула она. — Иди сюда.
Он сглотнул, выдавил улыбку.
— Это твой праздник, — прошептал он. — Только твой.
Всем вдруг захотелось поговорить с ним. Он должен немедленно взять такси и ехать сюда. Отец радостно гикал и нес всякую чушь, мать только всхлипывала. Наконец пробился голос Максела, хриплый и измученный:
— Она поспит еще несколько часов, но ты всё равно приезжай как можно скорее. Роберт, ты ей нужен. — Молчание. Потом: — Где Вязель?
Роберт провел рукой по лицу. Голова кружилась.
— Остался дома. — Потом спросил: — У нее на шее… есть что-нибудь?
Короткая пауза. Потом ответ:
— Нет. А что?
— Я… потом объясню. Когда приеду.
Максел, кажется, совсем потерял голову от радости.
— Жду не дождусь. Телефон отключился.
Роберт остановился на ступеньках фургона и увидел сквозь деревья солнце. Деревьев осталось совсем мало.
А за ними тянулись меловые холмы, зеленые и ровные, на их склонах паслись овцы. Полисмен недовольно хмурился.
— Иди-ка ты, малый, домой, пока я не рассердился.
— Иду, иду.
Он подошел к воротам и оглянулся.
В низине, за порушенной оградой, безмолвно и отрешенно стоял Даркхендж. Но неподвижным он не был. Его очертания шевелились, расплывались, и в первый миг Роберт подумал, что его подводят усталые глаза. Потом шевеление стало отчетливее, и он различил кишащие полчища жуков, мелких древоточцев. Они тысячами выползали из-под земли, поблескивая на солнце твердыми черными надкрыльями.
Потусторонний мир послал своих гонцов уничтожить кромлех.
Никто не успел понять, что произошло. В мгновение ока деревянные столбы были сожраны до самой земли.
Роберт устало улыбнулся. Когда-нибудь он нарисует этот кромлех. Больше никто не сумеет этого сделать.
А историю о нем пусть напишет Хлоя.

Примечание автора

Историю Талиесина и Керидвен можно найти в книге «Мабиногион» издания леди Шарлотты Гест. Тех, кто желает побольше узнать о поэме «Битва деревьев», о мешке из журавлиной кожи и о древесном алфавите, я отсылаю к красочному и развернутому труду Роберта Грейва «The White Goddess: A Historical Grammar of Poetic Mythi» (Faber, 1961) и увлекательной книге Джона Мэттью «Taliesin: The Last Celtic Shaman» (Aquarian Press, 1991). Я премногим обязана обоим этим авторам.